Жизнь Гали к пятидесяти годам полностью устаканилась. Она стояла прочно, уходя корнями в эту самую двухкомнатную хрущевку на окраине города, которую она вытягивала из ипотечных пут уже одиннадцатый год. Стены здесь помнили всё: и запах молочной каши, и слезы отчаяния, и горьковатый аромат ночного кофе, сопровождавшего ее заочную учебу, и, конечно, звонкий смех маленькой Иры.
Ирина, ее дочь, выпорхнула из гнезда рано и решительно, будто спасалась от пожара. В двадцать один, сразу после университета, который Галина вытянула, работая бухгалтером днем и корректором ночью. Вышла замуж за Дениса, уверенного в себе парня с горящими глазами и не менее горячими, но недолговечными, как выяснилось, бизнес-проектами. Свадьбу играли скромную, но Галина вложила в нее последние сбережения – «чтоб перед людьми не было стыдно». Тогда она еще верила, что она и Ира одна команда, выстоявшая против всех невзгод. Вера эта разбилась с первым же ее визитом в съемную однушку молодых.
Галя привезла варенье, домашние пирожки, новые полотенца. Ира встретила ее на пороге с таким видом, будто та принесла не гостинцы, а мешок с мусором.
— Мам, ты что без предупреждения? У нас свои планы, — бросила она, даже не взяв сумки из рук матери.
— Я звонила, Ирочка, ты не брала трубку. Я волнуюсь…
— Не брала, значит занята была. Оставь это в прихожей.
Денис промямлил что-то невнятное и ретировался в комнату, к компьютеру. Галя, постояв в тесном коридоре, пошла на кухню, чтобы поставить чайник. Ира влетела следом.
— Ты что делаешь? Не надо тут хозяйничать! Это не твоя кухня!
— Я просто чай хотела…
— Мы не хотим чай. Спасибо, что приехала.
Это был приказ на выдворение. Галя уехала, так и не попробовав своего же вишневого варенья. С тех пор визиты стали редкими. Дочь с Денисом появлялись раз в два-три месяца, сидели ровно час. Ира отвечала на вопросы односложно, а на любую, даже самую осторожную попытку дать совет, вскипала: «Мам, хватит! Я взрослая, сама разберусь!». А потом и вовсе могла рявкнуть: «Ты вообще ничего в нашей жизни не понимаешь! Не лезь!». После одной такой сцены, когда Галя осмелилась спросить о их финансовых делах, Ира крикнула: «Просто уйди! Уходи, пожалуйста!». И Галина ушла. Физически из их квартиры и эмоционально из их жизни.
Она построила внутри себя стеклянную стену. Толстую, звуконепроницаемую. За ней была ее жизнь: работа, три года остатка по ипотеке, больная спина, книги, которые она наконец-то могла читать, и тихие выходные с сериалами или просто у окна с видом на старый клен. Где-то металась, суетилась, строила и ломала свою жизнь Ирина. Галина наблюдала без комментариев, без участия. Так, казалось, было безопаснее для всех.
А потом родился Ваня.
Ира сообщила о своей беременности скупо, по смс: «У нас будет ребенок. Пока никому не говори».
На крестины приглашения не последовало. Галя видела фотографии в соцсетях у Дениса: круглощекий карапуз с серьезными глазами. Ее сердце сжималось, но она не делала шаг навстречу. Стеклянная стена держала удар, пока не рухнула в одно обычное воскресенье.
Звонок раздался в восемь утра. Галя только заварила кофе, собираясь насладиться им в тишине.
— Алло?
— Мама. — Голос Иры был хриплым, говорила она в приказном порядке. — Приезжай сейчас же. Нам помочь надо.
— Ира? Что случилось?
— Да ничего не случилось! Помочь надо! Ваню забрать хоть на сутки. Мы с Денисом не спали три ночи, он орет, у меня молоко пропадает, я с ума сойду! Свекровка наша, дура, в деревню умотала. Больше просить не у кого.
В каждой фразе требование, и ни капли просьбы. Галя осторожно пригубила кофе, но все равно обожгла язык.
— Ирочка, сегодня не могу. Мне завтра отчет сдавать…
— Брось! — в трубке буквально взвыли. — Какой отчет?! У тебя же выходной! Ты просто не хочешь! У всех бабушки как бабушки, а ты… ты как всегда!
— «Как всегда» — это как? — голос Галины стал тихим. — Как всегда, это когда вы меня выгоняли? У меня, Ирина, своя жизнь. И я устаю и отдыхать хочу.
— А я, значит, отдыхать не хочу?! — кричала Ира. — Я рожала, я кормлю, я не сплю! Ты мне мать или кто? Ты обязана помогать!
Слово «обязана» повисло в воздухе, тяжелое и несправедливое, как гиря.
— Я уже выполнила свои обязательства перед тобой, — холодно сказала Галина. — Вырастила, выучила. Дальше сама. Попроси родителей мужа.
— Так его родители отказываются! — слезы и злость смешались в голосе Иры. — И ты отказываешься! Значит, ты такая же, как они! Плохая мать и никакая бабушка! Если не приедешь сегодня, можешь вообще не приезжать. Не увидишь внука никогда.
Угроза прозвучала безобразно. Галя закрыла глаза. Перед ними проплыли картины: ночи над учебниками, когда Ира спала; вторая работа, отказ от личной жизни, потому что «как же я к дочке чужого мужчину приведу»; унизительные просьбы о прибавке к зарплате; слезы в подушку от бессилия. А благодарности за это ноль. Только холод, отчуждение, грубость. А теперь еще и шантаж.
— Знаешь что, Ира, — проговорила Галина устало, но четко, разделяя каждый слог. — Делай что хочешь. Ты своим отношением ко мне перебила все мои чувства, выжгла дотла. Я не испытываю ни вины, ни жалости. Живите как знаете, или как можете. Меня это больше не касается.
— То есть ты… отказываешься от собственного внука?
— Я не отказываюсь. Мне просто не предлагали. Мне приказывали и шантажировали. Это разные вещи. Когда-нибудь, может, ты это поймешь. А сейчас прощай.
Она положила трубку, не дожидаясь ответа. Рука не дрогнула, внутри было странное спокойствие. Она допила кофе, потом взяла тряпку и принялась вытирать пыль с подоконника, с рамок фотографий. На одной из них была она, тридцатилетняя, и смеющаяся трехлетняя Ира с огромными бантами. Она смотрела на ту, молодую, полную надежд Галину и думала: «Если бы ты знала, чем все это кончится…». Но молодость на фотографии беззаботно улыбалась в будущее.
Следующие дни прошли спокойно, телефон молчал. Галина жила в привычном ритме: работа, дом. Но в ее спокойствии появилось какое-то острое, щемящее одиночество, похуже прежнего. Она ловила себя на том, что рассматривает в парке чужих малышей, прислушивается к их смеху. И тут же жестко одергивала себя: «Не смотри. Ты защищаешь остатки своего достоинства».
Через две недели раздался стук в дверь. Не звонок, а тихий, неуверенный стук. Галина подошла, посмотрела в глазок. На площадке стоял Денис. Один. В руках конверт из которого виднелось розовощекое личико младенца. Ванечка.
Сердце Галины бешено заколотилось, предательски. Она медленно открыла дверь.
— Денис? Что случилось?
Он выглядел измотанным до предела. Темные круги под глазами, мятая футболка.
— Галина Петровна… извините, что без предупреждения. Можно… войти? На минутку.
Она пропустила его. Он прошел в комнату, осторожно устроился на краешке дивана, не выпуская ребенка из рук.
— Мы… мы с Ирой. — Он запнулся, глядя в пол. — Мы разругались в хлам. Она… она не справляется, психует постоянно. На меня, на ребенка, на всех. Меня с работы уже предупредили, что если буду в таком состоянии приходить… Я не знаю, что делать. Она сказала, чтобы я забирал Ваню и убирался к чертям. А куда я с ним? К родителям не поеду, они не поймут… Я ехал куда глаза глядят, и вот… ноги сами принесли сюда.
Он поднял на нее глаза полные отчаяния и стыда.
— Я не прошу надолго. Я… я не знаю, куда мне с ним... Родители в деревне. Мне просто некуда было идти.
Галина стояла, прислонившись к косяку. Ее внутренняя крепость дала глубокую трещину. Ребенок во сне пошевелился, чмокнул губами. Это был не абстрактный «внук», которым шантажировали. Это был маленький, теплый, беззащитный человечек, которого принесли на ее порог.
— Положите его… положи его на диван, осторожно, — сказала она наконец. — Конверт можно снять, у меня тепло.
Денис, с неловкостью большого медведя, исполнил. Ваня, оказавшись на ровной поверхности, потянулся и открыл глаза. Большие, синие, бездонные. Он уставился на незнакомую женщину над ним, поморгал и… улыбнулся. Беззубой, доверчивой улыбкой, от которой у Галины внутри что-то надломилось окончательно.
— А я… я сбегаю в магазин? Куплю смеси, памперсы… У меня в машине ничего нет, — засуетился Денис.
— Иди, — кивнула Галина, не отрывая глаз от ребенка. — Дверь я не закрою.
Пока Денис сломя голову бежал в магазин, Галя сидела на корточках перед диваном, рассматривая Ваню. Он изучал ее с серьезным видом, пытался поймать свисающую кисть ее блузки. Она протянула ему палец. Он крепко ухватился за него маленькой, теплой ладошкой. И в этот момент сердце растопилось окончательно. Этот малыш не виноват ни в чем. Он не оружие в войне с дочерью, а просто ребенок. И его сейчас используют все: и мать в своем отчаянии, и отец в своей беспомощности.
Денис вернулся с двумя переполненными сумками. Они молча организовали импровизированный пеленальный столик, развели смесь. Галина, забыв все свои принципы, взяла бутылочку и взяла Ваню на руки. Он жадно причмокивал, уставившись ей в глаза. А она смотрела на него и думала, думала…
— Как Ира? — спросила она тихо, когда Ваня заснул у нее на плече.
— Спит, наверное, — мрачно сказал Денис. — Или рыдает. Я… я не могу ее сейчас видеть, Галина Петровна. Я сам на взводе. Она превратилась в какого-то монстра. Все время кричит: «Почему я одна? Почему мне никто не помогает?».
— А ты? — спросила Галина. — ты помогаешь?
— Я работаю! — вспыхнул он. — Кто-то же должен деньги зарабатывать! Квартиру снимать, за кредиты платить…
— Ира тоже работает. Ее работа, это Ваня. И она работает круглосуточно, без выходных и перерывов. Ей тоже нужна передышка. Но требовать ее с позиции силы… — Галина покачала головой. — Она так и не поняла, что семья это не поле боя, где все друг другу что-то должны. Это берег, на который можно отступить, когда тяжело.
Денис молчал, разминая в руках пустую пластиковую бутылку.
— Что же мне делать? — пробормотал он, больше самому себе.
— Вам двоим нужно говорить. Не кричать, а говорить. И договариваться. Возможно, с психологом. А пока… — она посмотрела на спящего внука, — он может остаться здесь. Ты иди, отдохни. Прими душ, поспи нормально. А завтра… завтра мы будем решать.
После ухода Дениса в квартире воцарилась непривычная, наполненная жизнь. Тихое посапывание, запах детской присыпки. Галина ходила по квартире, и стеклянные стены, которые она выстраивала, таяли, как иней на солнце. Они не рухнули от крика и угроз дочери, но растаяли от тепла маленькой ладони, сжимающей ее палец.
Она не простила Иру, не забыла обид. Но поняла одну простую вещь: ее любовь к дочери была неотделима от этого маленького существа. Отказаться от него — значило окончательно убить в себе ту часть, которая когда-то так беззаветно любила крикливую девочку с бантами. Люда не могла этого сделать.
На следующий день, ближе к вечеру, раздался еще один стук. На пороге стояла Ира. Бледная, с опухшими глазами, без малейшего следа привычной агрессии. Она выглядела потерянной и очень молодой.
— Мама, — выдохнула она. — Денис сказал… что он здесь.
— Здесь, — кивнула Галина. — Спит.
— Можно… я войду?
Они сидели в кухне, за столом,а между ними пропасть молчания и обид. Ванечка посапывал в соседней комнате в переноске, которую купил Денис.
— Я… я не знаю, что со мной происходит, — начала Ира, не поднимая глаз. — Мне кажется, я сойду с ума. Все бесит, все не так. И я срываюсь на всех… больше всего на тебя. Потому что… потому что ты ближе всех. И потому что ты всегда была сильной. А я… я не справляюсь и ненавижу себя за это. И злюсь на тебя, что ты не идешь меня спасать, как раньше.
Галя молчала, давая дочери выговориться.
— Я помню, как я тебя гнала. Мне было стыдно. Стыдно, что мы в однушке живем, что Денис не такой уж успешный, что у меня карьера не складывается… А ты приходила, и твоя забота, твои пирожки.... Мне казалось, ты смотришь свысока, осуждаешь. И я защищалась, как умела. Грубостью.
— Я не осуждала, — тихо сказала Галина. — Я жалела и хотела помочь. Но ты помощь отвергала. Ты хотела, чтобы я просто исчезла, пока ты не станешь идеальной, не построишь идеальную жизнь. А когда стало тяжело по-настоящему, ты решила, что я обязана прийти по первому зову. Как служба спасения. Без чувств, как функция «бабушка». Так не бывает, Ира.
— Я знаю, — прошептала Ира, и по ее щекам покатились слезы. — Я все испортила. И теперь… теперь я теряю всех. Дениса, тебя, себя… Мне страшно.
— Страшно бывает всем, — сказала Галина, и в ее голосе впервые прозвучала мягкость. — Но одни в страхе кричат и требуют, а другие молчат и отступают. Мы с тобой, видимо, мастера по уничтожению мостов. Я молча, ты с криком.
— А Ваня? — подняла на нее глаза Ира. — Он… он сможет эти мосты построить заново?
— Не он, — покачала головой Галина. — Он — не строительный материал. Он — причина, возможно. Но строить придется нам. Если хотим. Кирпичик за кирпичиком. Без гарантий. И начнется все с простого: «Мама, помоги, пожалуйста, я очень устала». А не «Приезжай, ты обязана!».
Ира долго смотрела в стол, потом кивнула.
— Помоги, пожалуйста, — выговорила она с трудом, будто эти слова были на неизвестном языке. — Я… я очень устала. И мне нужна моя мама. Не служба спасения, а мама.
Галя глубоко вздохнула. Это было зыбкое начало трудной дороги примирения. В ней еще будет и боль, и срывы, и недоверие. Но в кухне, пахшей детской смесь, пробился первый слабый росток чего-то нового.
— Хорошо, — сказала Галина. — Сегодня Ваня остается у меня. Ты иди, поспи. Вы с Денисом поговорите спокойно. А завтра… завтра будем думать, как жить дальше. Все вместе.
Ира ушла, не поцеловав мать, слишком рано было для этого. Но она ушла не хлопнув дверью. А Галина Петровна подошла к переноске, где ее внук, Ванечка, только что открыл глаза и смотрел на мир с безмятежным любопытством младенца, для которого все внове: и боль, и радость, и тихий голос бабушки, которая прошептала, глядя в его синие бездонные глаза: «Спасибо тебе, малыш, что заставил нас всех остановиться. А там… посмотрим». И впервые за долгое время она позволила себе едва заметную улыбку.