— Ты опять купила этот дешёвый кофе?! Я же тебе русским языком сказал брать только тот, что я люблю! А куда ты дела сдачу с тысячи? Опять потратила на свои женские побрякушки? Я буду проверять каждый чек, раз ты такая транжира!
Голос Кирилла, визгливый и неприятный, как звук пенопласта по стеклу, разрезал густой кухонный воздух. Он стоял посреди комнаты, держа в руке банку растворимого кофе так, словно это была не банка, а граната с выдернутой чекой. Его лицо, обычно спокойное и даже привлекательное, сейчас скривилось в гримасе брезгливости.
Алина медленно опустила тяжелые пакеты на пол. Пластиковые ручки, врезавшиеся в пальцы красными бороздами, наконец-то ослабили хватку. Она только что вошла, даже не успела снять пальто, а домашний таможенный контроль уже начал свою работу. От пакетов пахло морозом и свежим хлебом — запахами, которые должны приносить уют, но в этой квартире они означали лишь начало очередной инспекции.
— Кирилл, это та же самая марка, просто упаковка другая, — устало произнесла она, расстегивая пуговицы пальто. Пальцы не слушались, замерзли на ветру, пока она тащила эти сумки от остановки. — Там была акция. Разница в пятьдесят рублей, а состав тот же.
— Акция? — Кирилл фыркнул и с грохотом поставил банку на стол. Стекло жалобно звякнуло. — Ты экономишь на мне. На моем здоровье, на моем вкусе. А себе небось опять набрала какой-нибудь ерунды? Крема? Маски? Или что там у вас, баб, сейчас модно покупать, чтобы деньги в унитаз спускать?
Он подошел к пакетам, стоящим на полу, и заглянул внутрь, как инспектор санэпидемстанции в поисках крысиного помета. Его движения были резкими, дергаными. Он не помогал разбирать продукты, он проводил ревизию.
— Отойди, я сама разберу, — Алина попыталась протиснуться к столу, но Кирилл перегородил ей дорогу своим телом.
— Нет уж, стоять. Разберем вместе. Я хочу видеть, на что уходят мои деньги.
— Наши деньги, Кирилл. Наши, — поправила она его тихо, но твердо. — Я работаю на двух проектах, если ты забыл.
— Не начинай, — отмахнулся он, выуживая из пакета палку колбасы. Он поднес её к глазам, изучая этикетку, словно искал там секретный шифр. — "Докторская"? За триста рублей? Алина, ты издеваешься? Я же просил брать ту, что категории "А". В этой же одна соя и бумага. Ты чем меня кормить собралась?
Он швырнул колбасу на стол. Она покатилась по скатерти и стукнулась о сахарницу. Следом на стол полетели пачка масла, упаковка яиц (он открыл её и проверил каждое яйцо на наличие трещин, щурясь под ярким светом люстры) и пакет молока.
Это был его ритуал. Каждый вечер превращался в отчетный период. Кирилл, работавший менеджером среднего звена с весьма средней зарплатой, дома превращался в финансового директора транснациональной корпорации. Он помнил цены на гречку в трех разных супермаркетах и мог устроить скандал из-за того, что Алина купила туалетную бумагу не в два слоя, а в три.
— Я спрашиваю, где сдача? — он повернулся к ней, скрестив руки на груди. В домашней футболке и трениках с вытянутыми коленями он выглядел бы комично, если бы не этот тяжелый, сверлящий взгляд. — Я перевел тебе утром пять тысяч. Здесь продуктов, — он быстро пробежал глазами по горе на столе, — максимум на три двести. Ну, три триста, если учитывать этот твой "акционный" кофе. Где остальные полторы тысячи, Алина?
Алина вздохнула, чувствуя, как начинает пульсировать висок. Она хотела просто сесть. Просто выпить чаю. Просто помолчать. Но вместо этого ей приходилось стоять в верхней одежде и отчитываться за каждую копейку перед человеком, который считал, что контроль — это высшая форма заботы.
— Я заправила машину, Кирилл. И купила стиральный порошок. Он в ванной.
— Порошок я покупал две недели назад. Куда ты его дела? Съела?
— Я стираю твои рубашки каждый день. Он имеет свойство заканчиваться.
Кирилл недоверчиво хмыкнул. Он подошел к ней вплотную, так близко, что она почувствовала запах его одеколона — резкого, дешевого, который он выливал на себя литрами.
— Чек, — коротко бросил он, протягивая руку ладонью вверх.
— Кирилл, давай потом. Я устала, я хочу переодеться...
— Чек! — рявкнул он, и от этого звука Алина невольно вздрогнула. — Не заговаривай мне зубы. Я знаю эти твои уловки. "Потом" — это значит никогда. Ты выкинешь его, скажешь, что потеряла, а сама прикарманишь разницу. Давай чек сюда. Сейчас же.
Алина посмотрела на его протянутую руку. Пальцы чуть подрагивали от нетерпения. Ему были нужны не деньги. Ему нужна была власть. Ему нужно было подтверждение того, что она, несмотря на свою должность и зарплату, всё равно стоит перед ним по стойке смирно и выворачивает карманы.
— Он в сумке, — сказала она неохотно. — Дай мне пройти, я достану.
— В сумке? — глаза Кирилла сузились. Он перевел взгляд на ее кожаную сумку, висящую на плече. — А почему не в пакете с продуктами? Ты что, что-то прячешь?
— Ничего я не прячу. Я просто положила его в кошелек, чтобы не потерять.
— В кошелек, значит... — протянул он, и в его голосе появились угрожающие нотки. — Знаешь, что я думаю? Я думаю, ты врешь. Ты купила что-то еще. Что-то, что мне не понравится. Опять какую-нибудь дрянь для лица? Или, может, перевела мамочке?
Он вдруг резко шагнул вперед и ухватился за ремешок её сумки.
— Отдай, — сказала Алина, вцепившись в сумку обеими руками. — Кирилл, прекрати. Это моя вещь.
— У нас в семье нет "твоих" вещей! У нас общий бюджет, значит, и контроль общий! — он дернул сумку на себя с такой силой, что Алина пошатнулась и чуть не упала.
Её сопротивление только раззадорило его. В его глазах вспыхнул тот самый огонек охотничьего азарта, который появлялся каждый раз, когда он чувствовал, что загнал жертву в угол. Он был уверен в своей правоте. Он был "хозяином", который наводит порядок.
— Показывай! — орал он, пытаясь разжать её пальцы. — Если тебе нечего скрывать, ты покажешь! А раз упираешься, значит, рыльце в пушку!
Алина понимала, что чек лежит там, скомканный, между паспортом и ключами. И в этом чеке, в самом низу, после списка "правильных" продуктов, была пробита одна маленькая, совершенно ненужная, преступная строка. Плитка бельгийского шоколада с фундуком. Стоимостью триста двадцать рублей. Для Кирилла это было равносильно государственной измене.
— Кирилл, пожалуйста, успокойся, — попыталась она воззвать к его разуму, но было поздно.
Он рванул ремень так, что пряжка больно ударила её по запястью. Алина вскрикнула и инстинктивно разжала пальцы. Сумка оказалась в руках мужа. Он победно ухмыльнулся, держа трофей над головой, словно отрубленную голову врага.
— Сейчас мы посмотрим, какая ты у нас честная, — прошипел он и, развернувшись, вышел из кухни в коридор. Алина, потирая ушибленную руку, поплелась за ним, чувствуя, как внутри нарастает холодная, тяжелая пустота. Вечер переставал быть просто неприятным. Он становился опасным.
Кирилл не стал мелочиться. Он не полез рукой внутрь сумки, чтобы деликатно найти то, что искал. Он просто перевернул её вверх дном.
Сумка была из мягкой кожи, дорогая, та самая, на которую он орал полгода назад, называя её «бессмысленной тратой ресурса». Теперь этот ресурс был жестоко вытряхнут на грязный коврик в прихожей.
Звук падения вещей получился гротескно громким. Тяжелая связка ключей звякнула о плитку, глухо стукнулся очечник, рассыпалась мелочь, загремев, как шрапнель. Следом, шурша и подпрыгивая, покатились помада, пачка влажных салфеток, упаковка тампонов и полупустой блистер с таблетками от головной боли — вечными спутниками Алины в последние месяцы.
— Вот так, — выдохнул Кирилл, глядя на этот хаос с удовлетворением маньяка, вскрывшего тайник. — Сейчас мы увидим всё. Всю твою бухгалтерию.
Алина стояла, прислонившись плечом к косяку двери. Она не бросилась собирать вещи. Она смотрела на свои рассыпанные по полу секреты, на интимные мелочи, выставленные на всеобщее обозрение, и чувствовала не стыд, а брезгливое оцепенение. Кирилл носком тапка пнул упаковку с прокладками, отшвыривая её в сторону, как мусор, мешающий пройти к главной цели.
— А вот и он, — пробормотал он, наклоняясь.
Его пальцы, длинные и цепкие, выудили из кучи бумажных платочков скомканный белый чек. Кирилл расправил его с таким тщанием, с каким следователь разглаживает улику на месте преступления. Он поднес бумажку к глазам, щурясь под тусклым светом коридорной лампы.
— Так... Молоко — семьдесят. Хлеб — сорок пять. Яйца... — он бубнил себе под нос, ведя пальцем по строчкам. — Кофе — четыреста... Так, стоп.
Его палец замер в самом низу списка. В тишине коридора было слышно, как гудит холодильник на кухне и как тяжело, со свистом, дышит Кирилл.
— Шоколад «Вдохновение», элитный, с дробленым фундуком, — прочитал он медленно, разделяя каждое слово, словно забивал гвозди. — Триста. Двадцать. Рублей.
Он поднял голову. Его лицо пошло красными пятнами, а глаза округлились, наливаясь бешенством.
— Триста двадцать рублей за шоколадку? — его голос сорвался на фальцет. — Ты купила себе шоколадку по цене килограмма курицы?
Алина молчала. Она смотрела на него и видела не мужа, а карикатурного скупца из плохой комедии, только смеяться почему-то не хотелось.
— Я хотел мяса, Алина! — заорал он, делая шаг к ней. — Я просил нормальной еды! А ты? Ты потратила наши деньги на это?
Он резко наклонился и выхватил из кучи вещей на полу ту самую злополучную плитку в красивой синей обертке. Она лежала под ежедневником, предательски блестя золотистым тиснением.
— Вот это! — он ткнул шоколадкой в сторону Алины. — Вот это ты жрать собиралась? В одно рыло? Пока я давлюсь гречкой и считаю копейки до зарплаты?
— Я зарабатываю достаточно, чтобы купить себе шоколад, — тихо сказала Алина. Её голос был ровным, безжизненным. Она констатировала факт, как диктор объявляет прогноз погоды.
— Ты зарабатываешь?! — Кирилл подскочил к ней вплотную. — Ты зарабатываешь в семью! В общую копилку! А то, что ты делаешь — это воровство! Ты крыса, Алина. Обыкновенная крыса, которая тащит куски с общего стола в свою нору.
Он начал тыкать твердым углом шоколадной плитки ей в лицо. Картонная упаковка больно царапнула щеку, потом ударила в скулу.
— Жри! — орал он, брызгая слюной. — На, жри свою шоколадку! Триста рублей! Триста рублей в унитаз! Ты хоть понимаешь, сколько это? Это три дня проезда на метро! Это пачка порошка! Это... это неуважение ко мне, к моему труду!
Алина не отстранялась. Она стояла как истукан, чувствуя, как острый угол коробки тычется ей в нос, в губы. Удары были не сильными, но унизительными до тошноты. Кирилл словно дрессировал собаку, тыкая её носом в нагаженное.
— Ты думаешь, я не вижу? — продолжал он, входя в раж. — Думаешь, я слепой? То кофе ей особенный подавай, то колготки не те, то шоколад бельгийский! А я хожу в одной куртке третий год! Я экономлю на обедах! Я всё в дом несу, а ты... Ты просто паразитка.
Он размахнулся и со всей силы швырнул шоколадку об пол. Плитка глухо хрустнула внутри обертки, ломаясь на куски.
— Подними, — приказал он, тяжело дыша.
Алина посмотрела на разбитый шоколад, лежащий среди её рассыпанной косметики.
— Я сказал — подними! — рявкнул Кирилл, нависая над ней. — И чек подними. И положи всё на место. И сдачу верни. До копейки. Я хочу видеть остаток. И не дай бог там не хватит хоть рубля. Я тебя наизнанку выверну, но свое заберу.
В его глазах не было ни капли любви, ни грамма сочувствия. Там горел только холодный огонь калькулятора, помноженный на садистское удовольствие от власти. Он упивался моментом. Он чувствовал себя судьей, прокурором и палачом в одном лице.
— Ты меня слышишь? — он схватил её за плечо и сильно сжал пальцы. — Ты оглохла?
Алина медленно перевела взгляд с его перекошенного лица на его руку на своем плече. Потом на пол. Потом на пакеты, оставшиеся в кухне, откуда торчала банка с тем самым «дешевым» дорогим кофе. В голове вдруг стало звеняще пусто и ясно. Словно кто-то щелкнул выключателем, погасив страх и включив холодную, расчетливую ярость.
Она мягко, почти нежно высвободила плечо из его хватки.
— Слышу, Кирилл, — сказала она. — Я всё прекрасно слышу.
Она медленно наклонилась. Но не к рассыпанным вещам. Она прошла мимо него на кухню.
— Куда пошла? — крикнул он ей в спину. — Я не закончил! А ну вернись и убери этот срач!
Алина не ответила. Она подошла к столу, взяла тяжелую стеклянную банку с растворимым кофе. С тем самым, из-за которого всё началось. Открутила крышку. Запах пережженных зерен ударил в нос.
— Ты что там копаешься? — Кирилл появился в дверях кухни, агрессивно выпятив подбородок. — Я сказал — убирай в коридоре!
Алина повернулась к нему. В правой руке она сжимала открытую банку. Её лицо было абсолютно спокойным, даже расслабленным. В уголках губ затаилась едва заметная, жуткая полуулыбка.
— Ты хотел кофе, Кирилл? — спросила она мягко. — Тот самый, который ты любишь?
— Что? — он на секунду растерялся от смены её тона.
— На, — просто сказала она. — Пей.
И прежде чем он успел понять, что происходит, она сделала широкий шаг вперед.
Движение Алины было резким, но удивительно точным, словно она репетировала эту сцену годами в своих самых смелых снах. Она не просто выплеснула содержимое, она перевернула широкое горлышко банки прямо над макушкой мужа и с силой встряхнула её.
Темно-коричневая, ароматная пыль обрушилась на Кирилла сухой лавиной. Гранулы сублимированного кофе, того самого, «по акции», за который он только что выедал ей мозг чайной ложкой, забились в его идеально уложенные волосы, запорошили глаза и, самое главное, густым потоком устремились за шиворот его белоснежной рубашки.
Кирилл в этот момент как раз открыл рот, чтобы выдать очередную порцию оскорблений, и это стало его фатальной ошибкой. Кофейная пыль попала в горло. Он судорожно вдохнул, поперхнулся и вместо крика издал сдавленный, булькающий звук, похожий на кашель старого мотора.
— Тьфу! Кха-кха! Ты... т-ты что?! — он замахал руками перед лицом, пытаясь отогнать коричневое облако, которое повисло в воздухе кухни.
Алина не остановилась. Пустая стеклянная банка выскользнула из её пальцев, ударилась о столешницу, но не разбилась, а с тяжелым гулом покатилась к раковине. Алина уже не смотрела на банку. Пока Кирилл, ослепленный и дезориентированный, сгибался пополам, пытаясь вытряхнуть жгучий порошок из носа и глаз, она сделала шаг к нему.
Её цель была ясна. Задний карман его домашних брюк. Там всегда, даже дома, лежал его пухлый кожаный бумажник. Кирилл любил чувствовать тяжесть денег на бедре, это придавало ему уверенности.
— Стой! — прохрипел он, сквозь слезящиеся глаза заметив её движение. — Не смей!
Он попытался перехватить её руку, но ладони его были мокрыми от слез и липкими от начавшего таять на коже кофе. Алина грубо оттолкнула его локтем, вложив в этот удар всю накопившуюся злость. Кирилл пошатнулся, поскользнулся на рассыпанных гранулах и тяжело привалился спиной к холодильнику, размазывая по белой эмали коричневые разводы.
Алина рванула бумажник из его кармана. Кожа с натугой вышла наружу.
— Это моё! — взвизгнул Кирилл, пытаясь проморгаться. Его лицо сейчас напоминало маску шахтера: темные разводы вокруг глаз, коричневые зубы, испачканный нос. — Положи на место, воровка!
Алина отступила на безопасное расстояние, к кухонному окну. Её пальцы, не дрогнув, расстегнули кнопку кошелька.
— Воровка? — переспросила она ледяным тоном, глядя не на мужа, а в недра бумажника. — Нет, дорогой. Я просто провожу инкассацию.
Она вытащила пачку купюр. Пятитысячные, тысячные — всё аккуратно сложено, "лицом к лицу", как он любил. Это были деньги, которые она переводила ему "на хозяйство", её премии, её подработки, которые исчезали в этом черном кожаном зеве, чтобы потом выдаваться ей же под строгий отчет.
— Ты не посмеешь... — прошипел Кирилл, вытирая лицо краем своей испорченной рубашки. Коричневые пятна расплывались по дорогой ткани, превращая её в тряпку. — Это семейный бюджет!
— Это мои деньги, — Алина сунула купюры в карман своих джинсов. — А вот и они.
Она вытянула из отделений для карт пластик. Свою зарплатную карту, кредитку, которую он отобрал "во избежание соблазнов", и даже скидочную карту своего любимого парфюмерного, которую он конфисковал в прошлом месяце как "инструмент разврата".
Кирилл, наконец, смог разлепить глаза. Увидев, как она потрошит его святая святых, он взревел раненым зверем и бросился на неё.
— Отдай! Убью!
Но Алина была готова. Она швырнула пустой, выпотрошенный кошелек ему прямо в лицо. Тяжелая кожа шлепнула его по носу, заставив отшатнуться на секунду. Этого времени ей хватило.
Она выбежала из кухни, перепрыгнула через кучу своей косметики и прокладок, всё еще валяющихся в прихожей, и распахнула входную дверь.
— Алина! — орал Кирилл, топая следом. С него сыпался кофе, оставляя за ним грязный шлейф. — Вернись, сука! Я полицию вызову!
Алина выскочила на лестничную площадку. Холодный воздух подъезда ударил в разгоряченное лицо. Она подбежала к мусоропроводу. Грязный, засаленный люк смотрел на неё как жерло вулкана.
Кирилл вывалился в коридор за секунду до того, как она это сделала. Он стоял на пороге квартиры, грязный, жалкий, в перепачканной рубашке, и смотрел на неё с ужасом. Он понял, что она собирается сделать, но не успевал помешать.
Алина, глядя ему прямо в глаза, подняла руку. В её пальцах был зажат пустой кошелек, который она успела поднять с пола кухни, когда убегала. Нет, стоп. Кошелек остался на кухне. В руках у неё были только деньги и карты. Но она увидела его старый, запасной бумажник, который валялся на тумбочке в прихожей вместе с ключами от машины, и, выходя, машинально сгребла и его, и ключи.
Впрочем, сейчас это было неважно. Важен был жест.
Она с грохотом откинула крышку мусоропровода. Из черной дыры пахнуло гнилью и старым луком.
— Кирилл! — громко сказала она, перекрывая гул лифта. — Лови!
Она швырнула ключи от его машины — той самой, которую он заправлял на "сэкономленные" деньги — прямо в зияющую глотку трубы. Следом полетела какая-то мелочь, которую она выгребла из кармана его куртки, висевшей в прихожей, пока он отплевывался на кухне.
Металл звякнул о металл, ударяясь о стенки трубы, и звук начал удаляться вниз, к помойке.
— НЕТ! — Кирилл рванул к мусоропроводу, но было поздно. Он вцепился в грязный край люка, заглядывая в темноту, словно надеялся силой мысли вернуть выброшенное. — Ты что наделала, тварь?! Там же брелок с сигналкой! Там ключи от гаража!
Он развернулся к ней. Его грудь ходила ходуном. Коричневая жижа из пота и кофе стекала по виску.
— Ты заплатишь за это, — прорычал он, сжимая кулаки. — Ты за каждый винтик заплатишь.
Алина стояла у стены, прижимая к груди свои карты и деньги. Адреналин бурлил в крови, вытесняя страх. Она чувствовала себя странно: ноги дрожали, но голова была ясной, как морозное утро.
— Я уже заплатила, — ответила она. Голос её звучал хрипло, но твердо. — Я платила пять лет. Моими нервами, моим достоинством и моими деньгами. Сдача, Кирилл. Ты так хотел сдачу? Вот она.
Она демонстративно помахала пачкой купюр перед его носом, а затем аккуратно убрала их в задний карман джинсов.
— А теперь слушай меня внимательно, — сказала она, глядя, как он бессильно сползает по стене мусоропровода, осознавая масштаб катастрофы. — С этой минуты лавочка закрыта. Полностью.
— Ты не понимаешь... — пробормотал он, размазывая грязь по лицу. — Как мы будем жить? У меня до зарплаты триста рублей на карте.
— У тебя триста рублей, — поправила она его с жестокой улыбкой. — А как ты будешь жить — это теперь исключительно твоя проблема. Хочешь жрать? Иди заработай. Хочешь кофе? Купи. Хочешь бензин? Ну, ключи ты знаешь где искать. Внизу, в контейнере. Удачи в раскопках.
Она развернулась и пошла обратно в квартиру, оставив его сидеть на грязном кафеле подъезда. Кирилл выглядел как побитая собака, которую выгнали под дождь, но жалости не было. Было только чувство глубокого, мрачного удовлетворения от того, что баланс наконец-то сошелся.
Кирилл вернулся в квартиру через пять минут. За это время он, видимо, успел сбегать вниз, к мусорным бакам, но вернулся ни с чем — грохот мусоровоза во дворе был слышен ещё до начала скандала, и контейнеры, вероятно, уже опустошили. Он стоял в проеме входной двери, тяжело дыша, мокрый от дождя и пота, с разводами кофейной жижи на шее. Его некогда белоснежная рубашка теперь напоминала половую тряпку, которой вытирали пролитый гудрон.
Он не кричал. Это пугало больше всего. Он молча прошел в ванную, и вскоре оттуда послышался шум воды. Алина, оставшаяся на кухне, не сдвинулась с места. Она сидела за столом, положив руки на клеенчатую скатерть, и смотрела на банку того самого «акционного» кофе, из которой теперь сиротливо торчала ложка.
Внутри неё не было страха. Была какая-то звонкая, хрустальная ясность. Словно она долгое время жила в комнате с кривыми зеркалами, и вдруг кто-то разбил их все одним ударом, показав реальность. Реальность была уродливой, но честной.
Минут через двадцать вода стихла. Кирилл вышел на кухню. Он переоделся в старую футболку, волосы были мокрые и зачесаны назад. Глаза, красные от кофейной пыли и мыла, смотрели на жену с ненавистью, густой и вязкой, как мазут.
— Ты хоть понимаешь, что ты натворила? — спросил он тихо. Голос его дрожал, но он пытался держать марку. — Ты выкинула ключи от машины. Ты украла деньги. Ты испортила рубашку за пять тысяч.
Он подошел к холодильнику, открыл его и достал бутылку минералки. Руки его тряслись.
— Я не украла деньги, Кирилл, — спокойно ответила Алина. Она взяла телефон и демонстративно положила его перед собой экраном вверх. — Я забрала своё. И рубашку испортил ты сам, когда решил, что имеешь право тыкать мне в лицо едой.
— Ты — моя жена! — он хлопнул дверцей холодильника так, что магнитики посыпались на пол. — Ты обязана меня слушать! Я строю наше будущее, я экономлю каждую копейку, чтобы мы могли жить нормально, а не как твои подружки-разведенки!
— Экономишь? — Алина усмехнулась. — Ты не экономишь, ты душишь. Ты превратил нашу жизнь в концлагерь, где ты — комендант, а я — заключенная с правом переписки. Но амнистия наступила, Кирилл. Сегодня.
Она разблокировала телефон.
— Что ты делаешь? — он подозрительно сощурился.
— Заказываю ужин. Себе. Я, знаешь ли, проголодалась после работы. А та гречка, которую ты так любишь, кажется мне сегодня недостаточно изысканной.
— Какой ужин? — Кирилл опешил. — У нас полный холодильник продуктов! Яйца, капуста, курица! Ты с ума сошла? Денег нет!
— У тебя нет, — поправила она, не отрываясь от экрана. — А у меня есть. И я заказываю пиццу. С пармской ветчиной и рукколой. И сет роллов. Тех самых, «Филадельфия», которые ты называешь «рисовой кашей для идиотов».
Кирилл задохнулся от возмущения. Он рванулся к ней, пытаясь выхватить телефон, но Алина резко убрала руку.
— Не советую, — сказала она ледяным тоном. — Тронь меня ещё раз — и я вызову полицию. И поверь, я напишу заявление. Синяк на руке от твоей хватки уже наливается.
Кирилл замер. Он увидел в её глазах то, чего не видел никогда раньше — абсолютную готовность идти до конца. Это остановило его эффективнее, чем удар в пах. Он отступил, скрипнув зубами.
— Хорошо, — процедил он. — Хорошо. Хочешь войны? Будет тебе война. Посмотрим, как ты запоешь через неделю, когда потратишь всё на свои хотелки.
— Мы не будем ждать неделю, — Алина встала. Она подошла к холодильнику, открыла его и начала перекладывать продукты. — Правила меняются прямо сейчас. Видишь эту полку? Верхнюю?
Она сгребла его пачки дешевого майонеза, сосиски «красная цена» и начатый пакет кефира, перекладывая их вниз.
— Это — моя территория. Всё, что здесь лежит — моё. Не смей к этому прикасаться. Нижняя полка — твоя. Ешь свои яйца, грызи свою капусту.
— Ты бредишь, — фыркнул Кирилл. — Это общий холодильник!
— Холодильник общий. Еда — разная. Коммуналка — пополам. Интернет — пополам. Бытовая химия... — она на секунду задумалась. — Нет, порошок я куплю себе сама. Свой, хороший. А ты стирай хоть хозяйственным мылом. Ты же любишь экономить? Вот и покажи мастер-класс.
Кирилл смотрел на неё как на сумасшедшую. Его мир, его выстроенная система тотального контроля рушилась на глазах, рассыпаясь, как карточный домик на ветру. Он привык, что деньги — это рычаг. Что еда — это способ поощрения или наказания. А теперь у него не было ни рычага, ни власти.
— Алина, прекрати этот цирк, — он попытался сменить гнев на милость, включив голос «разумного взрослого». — Ну сорвалась, ну бывает. ПМС, я понимаю. Давай, верни деньги на место, я прощу тебе эту выходку с рубашкой. Мы сядем, посчитаем бюджет на месяц, урежем расходы...
— Ты ничего не понял, — перебила она его, глядя на него с брезгливой жалостью. — Я не сорвалась. Я проснулась.
В этот момент в дверь позвонили. Доставка сработала на удивление быстро.
Алина вышла в коридор, оставив Кирилла на кухне наедине с его злобой и пустой банкой из-под кофе. Он слышал, как она открыла дверь, как пикнул терминал оплаты, как она поблагодарила курьера. Запахи горячего теста, расплавленного сыра и свежей рыбы поплыли по квартире, дразнящие и насыщенные.
Она вернулась на кухню с двумя коробками. Поставила их на стол. Открыла коробку с пиццей. Аромат ударил в нос Кириллу, и его желудок предательски заурчал — он не ел с обеда, экономя на бизнес-ланче.
Алина села, взяла кусок пиццы, с которого тянулись нити сыра, и с наслаждением откусила. Кирилл стоял у мойки, сжимая кулаки так, что побелели костяшки.
— Ты мне не предложишь? — вырвалось у него. Это было жалко, унизительно, но голод и привычка считать всё своим взяли верх.
Алина медленно прожевала, глядя ему прямо в глаза. Потом достала из кармана джинсов ту самую шоколадку. Разбитую, в помятой обертке, но всё ещё целую. Она положила её на стол рядом с пиццей.
— С чего бы? — спросила она. — Это куплено на мои деньги. А ты, кажется, говорил, что я транжира и воровка. Воры не делятся добычей, Кирилл. Воры едят в одиночку.
Она отломила кусочек шоколада и отправила его в рот.
— Свари себе гречки, — бросила она равнодушно, открывая упаковку с роллами. — Она на нижней полке. Кажется, там осталось полпачки. На пару дней тебе хватит, если будешь экономить.
Кирилл стоял и смотрел, как его жена, чужая и холодная, ест дорогой ужин, запивая его апельсиновым соком. Он понял, что скандал не закончился. Он перерос в осаду. И в этой осаде он, со своими принципами, таблицами в Excel и пустым кошельком, оказался за стенами крепости, голодный и безоружный.
Алина макнула ролл в соевый соус и даже не взглянула на него. Между ними за столом теперь лежала невидимая, но непреодолимая граница, прочерченная чеком на триста двадцать рублей. И пересечь её было уже невозможно…