Канун Рождества того года выдался особенно неприветливым. Не снег, а колючая ледяная крупа стучала в окна маленькой комнаты Лены, где собрались четыре подруги. Четвертой была тихая, болезненно-впечатлительная Катя, младшая сестра Лены.
Гадания были ее навязчивой идеей, и она уговорила остальных — практичную Машу, циничную Диану и свою сестру — на «самый правдивый ритуал».
«Нужна вещь, заряженная личной энергией, — таинственно прошептала Катя, ставя на стол старую фарфоровую куклу с треснувшей щекой. Куклу звали Аглая, она досталась ей от прабабки, жившей в доме, который снесли много лет назад. — И зеркало, в котором отражались три поколения».
Они зажгли черные свечи (Катя настаивала, что они «сильнее») и выключили свет. Лед за окном выл, как покинутая душа.
Ритуал: Кукла, зеркало и три капли крови.
Катя, чьи глаза блестели лихорадочным блеском, предложила не просто гадать, а «открыть дверь». Ритуал был взят из старинной книги: нужно было поставить куклу между двумя зеркалами, окропить ее тремя каплями крови (каждая девушка уколола палец булавкой) и задать один вопрос о будущем, глядя в бесконечный зеркальный коридор.
«Что ждет нас в грядущем году?» — хором, как заклинание, произнесли они.
Сначала ничего. Потом Маша фыркнула: «Глупость какая…» Но ее слова застряли в горле.
В глубине зеркал, за спиной отражений девушек, что-то пошевелилось.
Это была не тень, а нечто плотное, темное. Аглая на столе медленно, с противным скрипом фарфора, повернула голову на 180 градусов, уставившись пустыми глазами не на девушек, а в зеркало.
И в тот же мих все четыре отражения в ближайшем к ним зеркале пропали. На их месте была только темнота.
И из этой темноты, тихо, но четко, прозвучал голос. Он был собран из шепота, скрипа и детского плача: «ЧЕТВЕРО ВХОДИТ, ТРОЕ ВЫЙДЕТ. ОДНА ОСТАНЕТСЯ СО МНОЙ. НАЙДЕТ ТА, ЧЬЯ КРОВЬ ОТКРЫЛА ВРАТА. В ЛЕДЯНОЙ ДЕНЬ, ПОД ЗВОН РОЖДЕСТВЕНСКОГО КОЛОКОЛА».
Свечи погасли разом. В комнате воцарилась кромешная тьма и паническая тишина, нарушаемая только прерывистым дыханием Кати.
Когда Диана, трясясь, включила свет, кукла лежала на боку, а в зеркалах снова отражались их бледные, искаженные ужасом лица. На столе, где упала Аглая, проступило влажное пятно, похожее на инициалы «К.М.».
Ужас пророчества был в его конкретике и жестокой логике. «Чья кровь открыла врата?» — это была Катя, она первая уколола палец. «К.М.» — Катя Морозова (ее фамилия). Она была обречена.
Последующие месяцы стали для подруг кошмаром. Они не расставались, боясь оставить Катю одну. Тень неотступно следовала за ней: падающие внезапно картины, стуки в окно ее комнаты, запах старого парфюма прабабки. Девочки превратились в нервных, изможденных существ, живущих в ожидании рокового «ледяного дня».
Наконец, наступило следующее Рождество. День был морозным, но солнечным. Колокола церкви св. Николая звенели чисто и празднично.
Они были все вместе, держались за руки, не сводя глаз с Кати. Казалось, самое страшное позади. Они стояли на мосту, слушая колокол.
И тут случилось.
Маша, не выдержав года парализующего страха, внезапно сорвалась. Ее рассудок, что держался на ниточке, лопнул.
Она закричала: «Я не хочу! Это ты, это твоя вина!» — и толкнула Катю. Но поскользнулась на льду и сама, с диким воплем, перевалилась через низкий перила моста в ледяную воду реки.
Хаос. Крики. Скорая. Реанимация.
Машу спасли. Но ее не стало. Вернее, тело выжило, но разум, та самая практичная и живая Маша, утонул в черной воде той ночи. Она впала в ступор, не узнавая никого, глядя в стену пустыми глазами. Врачи разводили руками.
ЧЕТВЕРО ВХОДИТ, ТРОЕ ВЫЙДЕТ. ОДНА ОСТАНЕТСЯ СО МНОЙ.
Пророчество сбылось с дьявольской точностью. Трое — Лена, Диана и Катя — вышли из того года, но вышли сломленными. Одна — Маша — осталась «с ним», в своем внутреннем ледяном плену, куда не доносился звон колоколов.
НАЙДЕТ ТА, ЧЬЯ КРОВЬ ОТКРЫЛА ВРАТА.
Катю не настигла физическая смерть. Но ее настигло нечто иное. Она поняла, что стала сосудом для этой тьмы. Тень не ушла. Она теперь жила в ней. В каждом ее отражении в темном окне, в углу глаза, мерцал силуэт Аглаи.
Кровь Кати действительно открыла врата, и она навсегда осталась проводником, живой дверью для того, что они вызвали в ту рождественскую ночь. Ее приговор — вечно чувствовать холодный фарфоровый взгляд за спиной и знать, что пророчество исполнилось не до конца. Оно только началось.
И каждый звон колокола с тех пор отзывался в ней не надеждой, а леденящим предчувствием, что следующая фраза из того зеркального шепота еще не была произнесена.
И что следующее Рождество может принести новую ужасную ясность.