— Ты посмела накричать на мою сестру?! Она переживает развод, ей нужна поддержка, а не твои истерики! Подумаешь, взяла твою косметику! Ты обязана делиться! Из-за тебя она плачет! Вон отсюда, видеть тебя не хочу, бесчувственная тварь! — орал Олег, брызгая слюной и нависая над женой, словно скала, готовая обрушиться камнепадом.
Марина стояла у своего туалетного столика и смотрела вниз. По паркету, пропитывая стыки дорогого дерева, растекалась темно-янтарная, маслянистая лужа. В центре этой липкой субстанции лежал разбитый вдребезги флакон винтажного «Shalimar» 1925 года. Запах в спальне стоял такой густой и концентрированный, что от него першило в горле и слезились глаза. Это был аромат не духов, а химической атаки. Света, виновница торжества, сидела на краю супружеской кровати, поджав ноги в застиранных носках, и картинно прижимала к лицу бумажную салфетку. Глаза её, сухие и злые, бегали по комнате, оценивая масштабы разрушений, но не испытывая ни капли раскаяния.
— Я просто хотела понюхать! — взвизгнула золовка, увидев, что брат вступил в игру. — А она накинулась! У меня руки от стресса трясутся, вот он и выскользнул! Олег, скажи ей! Это всего лишь старая вонючая вода!
Марина медленно подняла глаза на мужа. Внутри неё, где-то в районе солнечного сплетения, вместо привычной обиды начал формироваться ледяной, тяжёлый ком.
— Эта «вода», Олег, стоит как твоя месячная зарплата, — голос Марины был ровным, лишенным эмоций, словно она зачитывала сводку погоды. — И она стояла в закрытом шкафчике. Чтобы его открыть, нужно было отодвинуть коробки. Света не просто «взяла понюхать», она целенаправленно рылась в моих вещах. Снова.
— Не смей считать мои деньги и унижать мою сестру! — рявкнул муж, делая шаг вперед и оттесняя Марину плечом. — Она гостья! Она в беде! У неё муж-козел, она жить не хочет, а ты ей истерики закатываешь из-за стекляшек? Ты меркантильная эгоистка, Марина. Я всегда это знал.
— Гостья? — переспросила Марина, чувствуя, как пульсирует жилка на виске. — Олег, она приехала «на выходные». Сейчас октябрь. Она здесь с апреля. Полгода, Олег. Полгода она жрёт нашу еду, занимает ванную по три часа и, как выяснилось, проводит ревизию в моих трусах и косметике.
Света за спиной брата демонстративно всхлипнула, хотя звук вышел фальшивым, как китайская ёлочная игрушка.
— Вот, видишь? Она меня попрекает куском хлеба! Олежек, я же говорила, она меня ненавидит!
Это стало той самой точкой невозврата. Марина резко развернулась на пятках и вышла из спальни. Никаких криков, никакого хлопанья дверьми. Только деловитый, пугающий топот. Она прошла в коридор, рванула дверцу шкафа-купе и выудила оттуда раздутый, пыльный чемодан Светы. Тот самый, который так и не был разобран до конца, потому что золовка предпочитала создавать уют, разбрасывая свои лифчики по спинкам стульев в гостиной.
Марина расстегнула молнию. Чемодан был полупуст, но она быстро исправила это упущение. Она метнулась в гостиную, сгребла с кресла ворох Светиных кофт, джинсы, валявшиеся на гладильной доске, и косметичку с журнального столика. Всё это комом полетело внутрь.
— Ты что творишь? — Олег выскочил в коридор, увидев, как жена с остервенением утрамбовывает вещи его сестры ногой.
— Выселяю, — коротко бросила Марина, застегивая молнию. Замок заело, но она рванула собачку с такой силой, что та со скрежетом встала на место. — Время вышло. Гостиница закрыта.
Она схватила тяжелый баул за ручку и поволокла к входной двери. Колесики противно загрохотали по ламинату, оставляя грязные следы. Марина распахнула входную дверь, ногой выбила стопор и, размахнувшись всем телом, вышвырнула чемодан на лестничную площадку. Он пролетел пару метров, ударился о перила и с глухим звуком завалился на бок.
— Вон, — выдохнула она, глядя в побелевшее лицо мужа. — Пусть катится к маме, к мужу, на вокзал. Мне плевать. Чтобы через пять минут её духу здесь не было.
В квартире повисла тишина, тяжелая, как могильная плита. Олег смотрел на открытую дверь, на чемодан, валяющийся в подъезде, а потом медленно перевел взгляд на жену. Его лицо исказила страшная, кривая ухмылка. Он не бросился за вещами. Он медленно закрыл входную дверь на замок, дважды провернув ключ.
— Значит, выселяешь? — тихо спросил он. — Мою кровь? Мою родную сестру выгоняешь на мороз из-за разбитой склянки?
— Из-за скотства, Олег. Из-за элементарного скотства, — отрезала Марина, скрестив руки на груди.
— Хорошо, — кивнул он. — Ты хочешь войны? Будет тебе война. Света останется здесь. А вот ты… ты сейчас поймёшь, каково это — терять то, что тебе дорого.
Он развернулся и быстрым шагом направился обратно в спальню. Марина, почуяв неладное, бросилась за ним. Олег стоял у того самого столика. На уцелевшем зеркальном подносе сиротливо жались друг к другу еще четыре флакона — остатки её коллекции. «Climat», лимитированный «Guerlain», редчайшие духи с аукциона.
— Олег, не смей, — прошептала она, понимая, что сейчас произойдет.
— Ты выкинула её вещи — я выкину твои, — спокойно произнес он.
Он сгреб все флаконы одной широкой ладонью, словно это был мусор. Поднял руку на уровень груди и разжал пальцы.
Звон был коротким. Четыре удара слились в один хрустальный аккорд гибели. Стекло брызнуло во все стороны, смешиваясь с уже разлитым «Shalimar». Паркет мгновенно потемнел от влаги, а запах стал таким невыносимым, что перехватило дыхание.
— Теперь вы квиты! — заявил Олег, отряхивая руки и наступая ботинком на осколки, превращая их в пыль. — Справедливость восстановлена.
Света, наблюдавшая за сценой из угла, хищно улыбнулась и захлопала в ладоши, словно в цирке.
— Так ей, Олежек! Пусть знает!
Олег перешагнул через лужу, подошел к сестре и крепко, по-хозяйски обнял её, гладя по голове, как обиженного ребенка.
— Не бойся, Светик. Никто тебя не выгонит. Здесь я хозяин, — он повернул голову к Марине, и его взгляд был полон презрения. — А ты… Ты потеряла право на комфорт. Эта комната теперь принадлежит Свете. Ей нужно восстановиться после стресса, который ты устроила. А ты берешь подушку и валишь на кухню.
— Что? — Марина не верила своим ушам.
— На пол, — уточнил Олег. — Диван в гостиной занят моими вещами, я не хочу, чтобы ты там терлась. Будешь спать на плитке, как собака, которой место у порога. И если я услышу хоть слово, хоть один звук недовольства — я вышвырну на лестницу не чемодан, а твой ноутбук и документы. Поняла меня?
Марина смотрела на двух людей, стоящих посреди уничтоженной спальни. Они выглядели как единое целое, монолит подлости и родственной поруки. В этот момент она поняла: разговаривать больше не о чем.
Марина стояла неподвижно, оглушённая не столько звоном разбитого стекла, сколько чудовищной, абсурдной реальностью происходящего. В воздухе висел удушливый, приторно-сладкий туман из смеси элитных ароматов, от которого уже начинала кружиться голова. Это был запах похорон её брака. Олег, тяжело дыша, возвышался над ней, расставив руки в стороны, словно охранял вход в пещеру с сокровищами, которой теперь стала их спальня. Света жалась к его боку, хищно блестя глазами и периодически шмыгая носом — то ли от аллергии на парфюм, то ли от удовольствия.
— Ты оглохла? — голос Олега прозвучал низко, с вибрирующей угрозой. — Я сказал: вон. Помещение конфисковано за неуплату долга перед совестью.
— Олег, ты сейчас серьёзно? — тихо спросила Марина, глядя ему прямо в зрачки. — Ты выгоняешь жену на кухню, чтобы твоя сестра, которая разрушила наши вещи, спала на нашей кровати?
— На моей кровати, — поправил он, выделяя слово интонацией. — Квартира куплена в браке, но на деньги, которые я зарабатываю. Ты здесь — приложение. И, как выяснилось, бракованное. Вали, Марина. Пока я не помог тебе ускориться.
Света вдруг сморщила нос и манерно помахала ладошкой перед лицом.
— Олежек, тут дышать нечем. Эта идиотка такую вонь развела... Как я буду спать? У меня же мигрень начнется! Пусть она сначала всё уберет. И проветрит. А то я задохнусь, и у меня опять давление скакнет.
Олег кивнул, соглашаясь с "пострадавшей".
— Слышала? Тряпку в зубы. Уберешь осколки, вымоешь пол. Чтобы через полчаса здесь было чисто. А потом — марш на своё место.
В Марине что-то щелкнуло. Страх исчез, уступив место ледяному, кристальному спокойствию. Она перешагнула через лужу на паркете, хрустя стеклом, и подошла к шкафу.
— Эй, куда поперла? — Олег дернулся было к ней, но Марина уже рванула дверцу своего отделения.
Она не стала отвечать. Молча вытащила с верхней полки старый шерстяной плед в клетку и маленькую декоративную подушку, которая обычно валялась на кресле.
— Одеяло положи, — скомандовал Олег, увидев, что она тянется к пуховому одеялу. — Оно Светлане нужно. Ей нельзя мерзнуть, она после нервного срыва. А тебе полезно, закаляйся.
Марина замерла с рукой, занесенной над полкой. Она посмотрела на мужа долгим, изучающим взглядом, будто видела перед собой неизвестный науке вид насекомого. Затем медленно опустила руку, взяла только колючий плед и подушку-думку.
— Хорошо, — сказала она.
Это «хорошо» прозвучало страшнее любых криков. Она развернулась и вышла из спальни, не оглядываясь. За спиной она услышала торжествующий шепот Светы: — Видишь, Олежек? С ней только так и надо. Силу понимает.
Марина прошла на кухню. Здесь было темно и прохладно. Окно было приоткрыто на проветривание, и осенний сквозняк гулял по ногам. Она бросила плед на пол, прямо на холодную кафельную плитку, между холодильником и обеденным столом. Жёстко. Неудобно. Унизительно. Она села на этот импровизированный матрас, подтянув колени к подбородку. Плитка моментально начала высасывать тепло из тела через тонкую ткань домашних брюк.
В коридоре послышались шаги. Дверь кухни распахнулась, и на пороге появился Олег. Он уже переоделся в домашние шорты и майку, выглядел расслабленным, хозяином жизни. Он прошел мимо сидящей на полу жены к холодильнику, едва не задев её ногой, словно она была пустым местом, предметом мебели, мешком с мусором.
— Пива нет? — буркнул он, заглядывая внутрь и гремя банками. — А, вот, за банкой с огурцами спрятала. Крыса.
Он достал запотевшую банку, с шипением открыл её и сделал долгий глоток. Потом посмотрел на Марину сверху вниз. В тусклом свете лампочки вытяжки его лицо казалось чужим, грубым, высеченным из камня.
— Ну что, нравится? — спросил он, рыгнув. — Это тебе урок, Марина. Семья — это святое. А ты решила, что твои духи важнее родной крови. Посидишь тут пару ночей, подумаешь над своим поведением. Может, человеком станешь.
— Ты разбил духи на сто тысяч, Олег, — тихо произнесла она. — И ты сейчас пьёшь пиво, пока твоя жена сидит на полу. Ты уверен, что урок усваиваю я, а не ты?
— Заткнись, — беззлобно, но твердо бросил он. — Не беси меня. И да, если Светке что-то понадобится ночью — водички там, или таблетку — принесёшь. У неё ноги болят после твоего чемоданного демарша.
Он развернулся и вышел, выключив свет на кухне. Щелчок выключателя прозвучал как выстрел. Марина осталась в темноте, подсвеченной лишь уличным фонарем за окном и зеленым огоньком на панели микроволновки.
Из спальни донеслись звуки включенного телевизора. Там шла какая-то комедия — слышался закадровый смех, веселая музыка. Потом раздался голос Светы, громкий, капризный: — Олежек, а закажи пиццу! С грибами и ветчиной! Я так перенервничала, кушать хочется ужасно!
— Конечно, малая. Сейчас всё будет. Тебе с двойным сыром? — голос Олега был ласковым, воркующим.
Марина легла на жесткий плед, укрывшись краем кофты. Бок сразу заныл от контакта с твердым полом. Сквозняк холодил шею. Гудение холодильника над ухом казалось оглушительным. В животе заурчало — она не ела с обеда, но встать и взять еду сейчас казалось невозможным. Это значило бы признать своё поражение, принять участие в их пире во время чумы.
Она лежала и слушала. Слушала, как через полчаса приехал курьер. Как Олег, смеясь, расплачивался в прихожей. Как запах горячей пиццы и расплавленного сыра поплыл по квартире, смешиваясь с остатками аромата «Shalimar», который всё ещё витал в коридоре. Она слышала, как они чавкали в спальне, как Света громко рассказывала какую-то историю про свою свекровь, и они оба хохотали.
— А она ему говорит... представляешь! — визжала Света. — Ой, не могу! Олежек, дай салфетку!
— На, держи. Слушай, а может, пивка ещё? Я там видел, у Марины в заначке вино было хорошее, давай откроем? Чего добру пропадать?
— Давай! Праздник же! Освобождение от ига! — захихикала золовка.
Марина слышала, как Олег снова прошлепал на кухню. Она затаила дыхание, сжавшись в комок, притворившись спящей. Он вошел в темноту, на ощупь нашел шкафчик над столом, звякнул стеклом.
— Спит, сучка, — пробормотал он себе под нос, но достаточно громко, чтобы она услышала. — Пусть спит. Завтра полы мыть будет.
Он ушел, унося бутылку дорогого вина, которое Марина берегла на годовщину их знакомства. Годовщину, которой теперь не будет.
Слезы так и не пришли. Вместо них пришло другое чувство. Оно поднималось из глубины, холодное и острое, как скальпель хирурга. Жалость к себе умерла. Любовь к мужу, которая ещё утром казалась незыблемой, превратилась в пепел. Осталась только брезгливость и четкое, математическое понимание: они не остановятся. Они будут жрать её, пока не останутся только кости.
Марина открыла глаза и уставилась в темный потолок, по которому скользнул луч фар проезжающей машины. Она не будет терпеть. Она не будет ждать утра, чтобы мыть полы и служить прислугой.
"Праздник, значит? — подумала она, чувствуя, как губы растягиваются в злой, незнакомой улыбке. — Ну что ж. Я устрою вам праздник. Такой, который вы запомните на всю оставшуюся жизнь".
Она медленно села. Тело затекло, но движения были точными и уверенными. Марина посмотрела на часы на микроволновке: 02:15. В спальне наконец-то стихло. Телевизор бубнил уже тише, слышался мощный храп Олега и тонкое посвистывание Светы. Они спали сытые, пьяные и довольные собой.
Марина встала. Босые ноги бесшумно ступали по плитке. Она подошла к шкафчику под раковиной, где хранилась бытовая химия. Достала пару резиновых перчаток. Затем открыла холодильник. Взгляд упал на банку с селедкой в масле, которую Олег открыл вчера, и на пакет с прокисшим молоком, которое она забыла выбросить. А ещё там стояла банка с жирным гусиным смальцем.
Она аккуратно выставила ингредиенты на стол. Это было не хулиганство. Это была диверсия. Холодная, расчётливая месть женщины, у которой отобрали дом и достоинство. Марина знала, что у Олега завтра важная встреча, а у Светы в чемодане, который Олег наверняка затащил обратно, пока она лежала, были только её любимые, «выходные» вещи.
Она взяла ножницы. Нет, она не будет резать. Это слишком очевидно и примитивно. Порваную вещь можно зашить или выкинуть. А вот вещь, которая выглядит целой, но таковой не является — это куда интереснее. Марина натянула перчатки и приступила к работе. Ночь только начиналась.
Марина двигалась в темноте с грацией хищника, вышедшего на ночную охоту. Страха не было. Было лишь звенящее, кристаллическое понимание того, что прежней жизни больше нет, а значит, и прежние правила отменены. В квартире стоял густой дух перегара, дешевой пиццы и дорогих духов — тошнотворная квинтэссенция того, во что превратился её дом. Из спальни доносился раскатистый, уверенный храп Олега, перекрывающий тонкое присвистывание Светы. Они спали безмятежно, уверенные в своей полной безнаказанности и абсолютной власти.
Марина подошла к столу, где стоял «арсенал». Банка с селедкой в масле, которую Олег не доел, пакет прокисшего молока, гусиный смалец. Она надела резиновые перчатки. Желтый латекс плотно обтянул пальцы. Теперь она была хирургом, которому предстояло вырезать опухоль, но не скальпелем, а грязью.
Первой целью стал чемодан. Олег, конечно же, затащил его обратно в прихожую, пока Марина лежала на кухне. Он стоял у стены, раздутый, полурасстегнутый, словно сытое брюхо. Марина тихонько приоткрыла молнию шире. Внутри белели блузки, торчали рукава свитеров, виднелся край какой-то нарядной юбки с пайетками. Света явно собиралась форсить.
Марина взяла банку с сельдью. Масло было мутным, с плавающими в нем горошинами перца и кусками лука. Она не стала вываливать рыбу. Она аккуратно слила жирный, остро пахнущий рыбой и пряностями рассол прямо в центр чемодана. Жидкость жадно впиталась в ткань, растекаясь темным пятном, уходя вглубь, пропитывая каждый слой одежды. Запах рыбы мгновенно вступил в конфликт с ароматом «Shalimar», создавая непередаваемую, рвотную композицию. Марина застегнула молнию и несколько раз энергично встряхнула чемодан, чтобы масло гарантированно добралось до каждого шва, до каждой подкладки. Отстирать это невозможно. Этот запах въедается в структуру ткани навсегда.
Затем она перешла к шкафу-купе, где висела гордость Олега — его темно-синий итальянский костюм, купленный для важных переговоров. Завтра у него встреча с инвесторами. Он говорил об этом неделю. Марина достала банку с гусиным смальцем. Жир был белым, плотным и скользким. Она зачерпнула полную горсть и методично, с силой втерла его в подкладку пиджака — в районе подмышек и воротника. Снаружи ничего не было видно. Но стоит ему надеть пиджак и согреть его теплом своего тела, как жир начнет таять, проступать сквозь ткань темными, лоснящимися пятнами и источать тяжелый, животный дух птичьего двора.
То же самое она проделала с брюками, густо смазав внутренние швы в паху. Это будет не просто испорченная вещь. Это будет публичный позор, когда посреди совещания он начнет выглядеть так, словно не добежал до туалета, и пахнуть как немытый деревенский гусь.
Настал черед обуви. Дорогие кожаные оксфорды Олега стояли на полке, начищенные до блеска. Марина взяла пакет с кислым молоком. Оно уже свернулось, превратившись в густую, комковатую жижу с резким запахом брожения. Она аккуратно, стараясь не капнуть на внешнюю сторону, влила по полстакана в каждый ботинок, прямо в носок. Жидкость впиталась в стельки и кожу изнутри. Снаружи — идеальный глянец. Внутри — болото. Когда он сунет туда ногу, носок мгновенно промокнет, а через час ходьбы запах кислого молока, разогретого ногой, заставит людей шарахаться от него в радиусе метра.
Марина работала молча, без улыбки, без злорадства. Лицо её было каменным. Она чувствовала себя не мстительницей, а уборщицей, которая просто выносит мусор, но специфическим способом.
Она прошла в ванную. Там, на полке, в стаканчике стояли две зубные щетки. Её и Олега. А рядом, просто на раковине, валялась щетка Светы. Марина взяла щетку золовки. Она посмотрела на унитаз. Нет, это слишком банально. Она сделала лучше. Она достала из шкафчика крем для депиляции — мощный, химический, разъедающий волосы за пять минут. Выдавила горошину крема вглубь щетины щетки, а сверху, для маскировки, нанесла обычную зубную пасту. Света любит чистить зубы долго и тщательно. Эффект будет незабываемым. Слизистая рта — нежная вещь.
В завершение она вернулась на кухню. Сахарница. Олег каждое утро пьет крепкий кофе с тремя ложками сахара. Марина высыпала сахар в раковину, оставив лишь тонкий слой на дне, и доверху наполнила сахарницу мелкой солью «Экстра». Перемешала. Визуально — никакой разницы. Белые кристаллы.
Работа была закончена. Квартира превратилась в минное поле. Каждая вещь, к которой они прикоснутся утром, принесет им боль, унижение или отвращение.
Марина вымыла руки, тщательно, с мылом, смывая с себя запах рыбы и жира. Затем она прошла в гостиную, где стоял её собственный небольшой чемодан для командировок. Она быстро, не зажигая света, по памяти, собрала самое необходимое: документы, ноутбук, смену белья, пару любимых платьев, зарядки. Ничего лишнего. Никаких сантиментов. Фотографию со свадьбы в серебряной рамке она положила лицом вниз на полке. Не разбила. Просто перевернула. Это было страшнее. Это означало, что прошлое не уничтожено в порыве страсти, а просто аннулировано за ненадобностью.
Она взглянула на часы. Четыре утра. Спать не хотелось. Марина переоделась. Сняла растянутую домашнюю пижаму, в которой её унижали. Надела строгие черные джинсы, белую рубашку и жакет. Нанесла легкий макияж. Она не собиралась встречать утро растрепанной жертвой с красными глазами. Когда они проснутся, они увидят не заплаканную жену, а чужого, жесткого человека, одетого для выхода.
Марина села на жесткий кухонный стул, положила ногу на ногу, сцепила пальцы в замок на колене и стала ждать. Она сидела в темноте, прямая, как струна, и слушала тиканье часов. Тик-так. Тик-так. Время их комфорта истекало с каждой секундой. Скоро прозвенит будильник Олега. Скоро начнется ад. И она хотела видеть каждую секунду этого шоу. Она купила билет в первый ряд, заплатив за него своим браком и разбитыми мечтами.
За окном начало сереть. Небо наливалось свинцовой тяжестью осеннего утра. Храп в спальне на секунду прервался, Олег громко чмокнул во сне и перевернулся на другой бок. Марина даже не шелохнулась. Внутри неё была мертвая, ледяная пустыня, где не мог выжить ни один цветок жалости.
— Доброе утро, любимые, — прошептала она одними губами, глядя на закрытую дверь спальни. — Надеюсь, вы проголодались.
— Твою мать! Ты что, ослепла?! Это соль! Чистая соль! — рёв Олега разорвал утреннюю тишину, заставив задребезжать стекла в кухонном шкафу.
Он стоял посреди кухни, согнувшись пополам, и отплёвывался в раковину. Коричневая жижа стекала по его подбородку, капая на волосатую грудь. Кружка валялась на полу, отскочив от плитки, но не разбившись, словно издеваясь над его беспомощностью. Марина сидела на стуле в той же позе — нога на ногу, спина прямая, лицо непроницаемое, как у сфинкса. Она даже не моргнула.
— Доброе утро, — спокойно произнесла она. — Я подумала, что к твоей желчи не хватает немного соли. Для баланса.
— Ты больная?! — прохрипел он, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Ты решила меня отравить? Я на тебя...
Договорить он не успел. Из ванной раздался нечеловеческий, пронзительный визг, переходящий в булькающий вой. Это кричала Света. Звук был таким, словно кого-то резали заживо.
Дверь ванной распахнулась, и в коридор вылетела золовка. Она зажимала рот руками, из-под пальцев текла белая пена вперемешку с кровью — она, видимо, расчесала дёсны жесткой щетиной в попытке смыть жгучий состав.
— Горит! Всё горит! Что это?! Олег, сделай что-нибудь! У меня во рту огонь! — выла она, прыгая на месте и пытаясь вдохнуть ртом воздух.
Химический крем для депиляции, смешанный с мятной пастой, делал своё дело быстро и беспощадно. Слизистая пылала, язык немел.
Олег, забыв про соленый кофе, бросился к сестре.
— Что случилось? Света! Покажи!
— Это она! — Света ткнула пальцем в сторону Марины, которая медленно вышла в коридор, держа в руке сумочку. — Она что-то подсыпала! Змея!
— Я просто добавила немного перца в вашу пресную жизнь, — холодно заметила Марина. — Вы же хотели эмоций? Наслаждайтесь.
Олег, багровея, кинулся к вешалке, чтобы одеться и, видимо, перейти к физическим мерам воздействия. Он схватил свои брюки, рывком натянул их. Тепло его тела мгновенно начало топить гусиный смалец, втертый в швы. Но он этого еще не понял. Он сунул ноги в любимые оксфорды.
Раздался влажный, чавкающий звук.
Олег замер. Его лицо вытянулось. Он медленно поднял одну ногу, потом вторую. Из ботинок, просачиваясь сквозь носки, начала вытекать белесая, зловонная жижа прокисшего молока. Запах скисшего продукта мгновенно ударил в нос, смешиваясь с ароматом перегара.
— Мои туфли... — прошептал он, глядя на испорченную кожу. — Итальянские...
В этот момент в прихожей стало нечем дышать. Смалец на брюках поплыл, источая тяжелый, тошнотворный дух старого птичника, а Света, пытаясь найти хоть что-то, чтобы вытереть лицо, рванула молнию своего чемодана.
Это стало финальным аккордом. Как только чемодан раскрылся, наружу вырвалось зловонное облако рыбного рассола. Вещи были мокрыми, липкими, пропитанными маслом и специями. Любимое платье с пайетками, блузки, белье — всё превратилось в гнилостную, вонючую кучу тряпья.
— А-а-а-а! — зарычала Света, глядя на свой гардероб. — Ты уничтожила всё! Ты заплатишь за каждую тряпку, тварь!
Олег, воняющий кислым молоком и гусиным жиром, шагнул к Марине. Его кулаки сжались. В глазах читалось безумие.
— Ты покойница, — прошипел он. — Ты хоть понимаешь, что ты натворила? Ты не выйдешь отсюда своими ногами.
Марина не отступила. Она сделала шаг навстречу, глядя ему прямо в глаза. В её взгляде было столько ледяного презрения, что Олег невольно затормозил.
— Тронь меня, — тихо сказала она. — Только попробуй. И я расскажу всем твоим партнерам, на чьи деньги ты на самом деле открыл свою фирму. И как ты кинул своего друга два года назад. Документы у меня в облаке, Олег. Ссылка уйдет автоматически, если я не отменю отправку через час.
Олег застыл. Его руки бессильно опустились. Он знал, что она не блефует.
— А ты, — Марина перевела взгляд на Свету, которая пыталась вытереть рот рукавом испорченной кофты. — Хватит ломать комедию про развод. Я знаю, что ты сдаешь свою квартиру в центре посуточно. Я видела объявление на сайте ещё месяц назад. Ты просто решила пожить на халяву, сэкономить на еде и коммуналке, чтобы купить себе машину. А твой "муж-тиран" спокойно живет у своей мамы.
В коридоре повисла тишина, тяжелая и вязкая, как тот самый гусиный жир. Света перестала стонать и замерла с открытым ртом. Олег медленно повернул голову к сестре. Его ноздри раздувались, впитывая запах кислого молока и рыбной вони.
— Ты сдаешь квартиру? — спросил он глухим голосом. — Ты сказала, что тебе негде жить. Ты сказала, что он выгнал тебя без копейки. Я кормил тебя полгода. Я выгнал жену на пол из-за тебя. А ты рубишь бабло?
— Олежек, она врёт! — взвизгнула Света, но глаза её бегали. — Это неправда! Это старое объявление!
— Старое? — усмехнулась Марина, открывая входную дверь. — Там свежие отзывы за прошлую неделю. Проверь, Олег. Пока будешь отмывать свои ботинки.
Марина вышла на лестничную площадку. Свежий воздух подъезда показался ей слаще самого дорогого парфюма. Она не оглядывалась. За её спиной, в квартире, которая когда-то была её домом, начинался настоящий ад.
— Ах ты, дрянь лживая! — услышала она рёв Олега. — Я из-за тебя семью разрушил! Я хожу в говне из-за тебя!
— На себя посмотри, неудачник! — визжала в ответ Света, уже не стесняясь в выражениях. — Если бы ты был нормальным мужиком, твоя баба не творила бы такое! Ты тряпка! Ты даже сестру защитить не можешь! Дай мне денег на новые вещи, жмот!
— Пошла вон отсюда! Вместе со своей рыбой! — грохотал Олег. — Чтобы духу твоего не было!
Звуки ударов — то ли мебели об стены, то ли людей друг о друга — и отборный мат сопровождали Марину до самого первого этажа. Она вышла из подъезда, вдохнула холодный осенний воздух и впервые за полгода улыбнулась. По-настоящему.
Она была бездомной, у неё почти не было вещей, её любимые духи были уничтожены. Но она была свободна. А там, наверху, в провонявшей квартире, два родных человека пожирали друг друга, как пауки в банке, задыхаясь в собственной злобе и миазмах, которые они заслужили.
Теперь они действительно были квиты…
СТАВЬТЕ ЛАЙК 👍 ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ НА КАНАЛ ✔✨ ПИШИТЕ КОММЕНТАРИИ ⬇⬇⬇ ЧИТАЙТЕ ДРУГИЕ МОИ РАССКАЗЫ