Алёна стояла у окна, сжимая в пальцах остывшую чашку с чаем, и смотрела, как капли дождя растекаются по стеклу, сливаясь в причудливые узоры. За её спиной, в гостиной, царила идеальная, вылизанная до блеска чистота. Полки, уставленные книгами в одинаковых переплётах, диван с декоративными подушками, сложенными под определённым углом, фотографии в серебряных рамках – два улыбающихся ребёнка, сама Алёна с цветами, и он, Максим, с уверенной, слегка снисходительной улыбкой, которая когда-то сводила с ума.
Восемь лет брака, двое детей – Машенька, уже школьница с двумя косичками и серьёзным взглядом, и маленький Егорка, вечный ураган. Восемь лет, из которых последние пять Максим жил на два города.
Москва звала его карьерными высотами, новыми проектами, статусом. Иркутск оставался точкой на карте, куда он залетал, как транзитный пассажир: на праздники, в отпуск, иногда – на выходные, которые Алёна тщательно планировала, пытаясь втиснуть в них годовой запас семейного счастья.
Сначала она верила, что это временно. Потом надеялась, что привыкнет. Потом просто молча терпела, заглушая отсутствие мужа бесконечными разговорами с подругами по телефону. А два года назад в ней что-то надломилось. Она стала ловить себя на том, что разучилась спать рядом с ним. Его внезапное появление в их постели после месяцев отсутствия стало не радостью, а испытанием. Его привычка разбрасывать носки по полу, которая раньше казалась милой, теперь раздражала до боли в висках. Они становились чужими под одной крышей.
Алена начала просить мужа, сначала осторожно, потом всё настойчивее.
— Макс, возьми нас с собой. В Москву, в любую квартиру, хоть в однокомнатную. Дети адаптируются, школу найдём. Я не могу больше так, — голос её звучал хрипло от слёз, которые она давила в себе неделями.
Он отмахивался, не отрываясь от экрана ноутбука, где цвели электронные таблицы.
— Алён, ну перестань. Это блажь. У нас тут все под боком. Сад у детей отличный, школа во дворе. А в Москве что? Будем ютиться в служебной однушке, как студенты? Ты с ума сошла?
— Мне всё равно! Мне всё равно на квадратные метры, Максим! Я хочу просыпаться и видеть мужа рядом, а не на аватаре в мессенджере! Хочу, чтобы дети не спрашивали каждое утро: «Папа приедет?» Я устала быть матерью-одиночкой с обручальным кольцом на пальце!
— Не драматизируй. У всех так. Я работаю на наше будущее. Ты хочешь лишить детей всего, что я для них строю? Иди лучше обед приготовь.
Его слова падали, как тяжёлые камни, заваливая выход из темницы её одиночества. Он не слышал. Вернее, слышал, но воспринимал как досадный фоновый шум, помеху в чётко выстроенной схеме его жизни. Её мольбы, слёзы, тихие истерики в подушку – всё это он называл «женскими капризами» и «эмоциональными качелями». А Алене казалось, что муж медленно превращается в призрак, в лёгкую тень, которая появляется иногда, и тут же надолго исчезает.
Год назад, на корпоративе у своей подруги Кати, она познакомилась с Виктором. Он был полной противоположностью Максиму. Невысокий, с живыми глазами и лёгкой сединой у висков, художник-реставратор, который зарабатывал скромно, но мог часами говорить о фресках Ферапонтова монастыря или о том, какой оттенок синего был у неба на картине Левитана. Он смотрел на неё не как на маму двоих детей, а как на умную женщину. Он слушал, не перебивая, не поглядывая на часы, не переводя разговор на что-то более важное. Его внимание было почти осязаемым.
Их роман завязался не сразу. Сначала были разговоры по телефону, потом случайные встречи на выставках, потом осознанные свидания. Он никогда не давил, не требовал. Он был тихой гаванью, куда её корабль, избитый штормами равнодушия, мог зайти и просто постоять на спокойной воде. Они виделись редко, три-четыре раза в месяц, не чаще. Алена не хотела разрушать семью. Ей было страшно и стыдно, но это чувство – быть желанной – было похоже на глоток воды в пустыне. Она не думала о будущем с Виктором. Это было невозможно, немыслимо в её мире. Это было просто настоящее, украденное у вечности одиночества.
Всё рухнуло в прошлую пятницу. Максим приехал неожиданно, на день раньше. Застал её выходящей из кафе с Виктором. Они даже не держались за руки, просто шли и о чём-то спокойно беседовали. Но выражение лица мужа, его каменная неподвижность в тот миг сказали всё.
Последующие часы были адом. Молчаливый ужин под аккомпанемент вилки, звенящей о тарелку. Дети, чувствуя напряжение, тихо поели и ускользнули. Когда дверь в детскую закрылась, началось.
— Кто этот бомж? — голос Максима был шипящим, как будто из него выходил яд.
— Он не бомж. Просто друг.
— Друг, — он исказил слово, сделав его грязным, пошлым. — Ты, что, совсем обнаглела? Пока я пашу, не разгибаясь, ты с мужиками шляешься?
— Ты пашешь для себя, Максим! Для своей карьеры! Мы тебе не нужны! Тебе нужен был красивый фон: жена, дети, дом в приличном районе! Чтобы в резюме хорошо смотрелось! А что я чувствую, как я живу, тебя никогда не интересовало!
— Ох, как запела! Значит, я виноват? Я во всём виноват? Я купил квартиру, машину, полностью вас обеспечиваю! А тебе, видите ли, чувств не хватает? Что, нашла себе какого-то бомжа, чтобы душу ему изливать? Он тебе что, шубу купит? В Париж свозит?
— Мне не нужна шуба и Париж! — выкрикнула она, впервые за много лет не боясь его холодного, оценивающего взгляда. — Мне нужен был муж! А не инкассатор, который раз в квартал привозит деньги и считает, что на этом его обязанности закончились!
Он ударил кулаком по столу. Посуда звякнула.
— Всё. Всё кончено с этим клоуном. Забудь. На следующей неделе собирайте вещи. Я беру вас в Москву, снимаю нормальную квартиру. Всё будет как раньше.
— Как раньше? — Алена рассмеялась. — А когда это «раньше» было, Максим? Год назад? Два? Пять? Я тебя умоляла! Я на колени готова была встать, только чтобы ты увидел, что мы теряем друг друга! Ты называл это блажью! А теперь, когда ты увидел меня с другим, я резко стала тебе нужна? Тебе не семью жалко, у тебя взыграло ущемлённое самолюбие! Теперь «всё будет»? Нет, Максим. Не будет. Мне уже не надо. Даже если я никогда больше не увижу Виктора, я не смогу жить с тобой. Потому что я тебя не люблю, я отвыкла. Мы для тебя стали семьей на удаленке.
Он смотрел на неё, будто видел впервые. Его лицо, обычно такое уверенное дрогнуло. В глазах мелькнуло что-то, похожее на панику животного, теряющего свою территорию.
— Ты с ума сошла. Ради какого-то… Из-за гормональных всплесков ты готова детей без отца оставить? Разрушить семью?
— Семья была разрушена, когда ты купил билет до Москвы! Когда жил там месяцами, — крикнула она. — Ты сделал свой выбор. А теперь я делаю свой.
С тех пор прошло три дня. Максим жил в гостинице, засыпал Алену сообщениями: то с угрозами, то с обещаниями, то с попытками раскаяния, которые звучали фальшиво. Дети ходили по дому притихшие. Маша всё спрашивала, папа уехал насовсем? И Алёна, глотая ком в горле, отвечала: «Не знаю, солнышко. Не знаю».
А внутри у неё шла война. Разум, вышколенный годами, вбитыми в голову установками о «полной семье любой ценой», о «преданности», о «красивой картинке», кричал, что она сумасшедшая. Что она рушит всё, что имеет. Что Максим — отец её детей, он обеспечивает стабильность. Что нужно простить, забыть, заставить себя, ради детей, ради общего прошлого. Что жизнь с Виктором — иллюзия, мираж, который развеется при первом же бытовом испытании. Разум рисовал страшные картины: бедность, осуждение окружающих, одинокую старость, детские травмы.
А сердце… Сердце, долгое время прозябавшее в спячке, очнулось и билось сейчас отчаянно и громко. Оно кричало, что восемь лет одиночества в браке — это приговор. Что страх не повод цепляться за пустую оболочку. Что дети скорее вырастут несчастными в атмосфере скандалов между чужими людьми, чем в спокойной семье, пусть и с отчимом. Сердце хотело избавиться от Максима, как от балласта, тянущего её на дно. Оно напоминало ей о том, как она засыпала в слезах, как считала дни до его приезда и потом с ужасом ждала его отъезда, как её собственные интересы, мечты медленно стирались, как рисунок мелом на асфальте под дождём.
Финансово она от мужа не зависела. Свой пассивный доход от сдачи небольшой, доставшейся от бабушки квартиры плюс вклад, который много лет назад оформил на неё отец, позволяли ей жить скромно, но самостоятельно. Она и сама неплохо зарабатывала. Максим со своим «обеспечением» на самом деле оплачивал лишь часть общих расходов и ипотеку. Он всегда преподносил это как одолжение, как великую жертву. А она молчала, потому что так было принято. Потому что «муж — добытчик».
Она не спала третью ночь. Сидела на кухне, и её руки дрожали. Страх был физическим, сосал под ложечкой. Страх будущего, страх сделать непоправимую ошибку, страх причинить боль детям. Но рядом с этим страхом жило отчаяние, которое кричало, что остаться с мужем и есть непоправимая ошибка. Медленное самоубийство.
На четвёртый день она позвонила Кате, подруге.
— Я, наверное, сошла с ума, — сказала Алёна, и голос её сорвался.
— Наконец-то, — просто ответила Катя. — Здоровый человек в твоей ситуации давно бы либо спился, либо сбежал в Тибет. Слушай сюда. Твой муж давно уже не муж. Дети всё чувствуют, они видят, что мама несчастна. Какой пример ты им подаёшь? Что надо молча терпеть? Алёна, ты сильная. Ты одна, по сути, подняла двоих детей. Ты умная, ты зарабатываешь. Чего ты боишься-то? Остаться без его одобрения? Так ты его и так не имела. Быть одинокой? А ты разве не одинока уже восемь лет?
Алена позвала детей и, сев с ними на диван, обняв обоих, сказала максимально просто и честно, как могла.
— Машенька, Егорушка… Мама и папа сейчас очень сильно поссорились. Надолго. Папа, возможно, будет жить отдельно. Но он всё равно ваш папа, он вас любит. И я вас люблю больше всего на свете. Мы с вами останемся здесь, в нашем доме. Будет трудно, будет непривычно. Но мы справимся. Вместе. Хорошо?
Маша долго смотрела на неё своими взрослыми глазами, а потом обняла её за шею и прошептала:
— Мам, а ты больше не будешь плакать по ночам?
Этот вопрос переломил что-то внутри. Алёна разрыдалась, прижав к себе детей. Она плакала от нового чувства – чувства, что она, наконец, перестала лгать. В первую очередь – себе самой.
Она написала Максиму сообщение.
— Я не поеду в Москву. Дети остаются со мной. Готова обсудить график твоих встреч с ними. Ипотеку я могу взять на себя или мы продаём квартиру и делим средства. Давай решать всё цивилизованно, через юристов. Ради детей.
Ответ пришёл через час. Гневный, обиженный, полный упрёков. Потом ещё один.Она не читала. Поставила номер на беззвучный режим и заблокировала уведомления.
Было очень страшно. Будущее казалось тёмным и пугающим. Но впервые за много лет это будущее было её. Не спроектированное Максимом, не удобное для его планов. Её. Со всеми рисками, неопределённостями и возможностью дышать полной грудью. Она не думала сейчас о Викторе. Их история, если и будет иметь продолжение, должна начаться с чистого листа, когда она станет свободной.
Она подошла к окну. Дождь кончился. Из-за тяжёлых туч пробился луч солнца, косой и яркий. Он упал на лужу во дворе, превратив её на миг в кусочек золота. Алёна глубоко вздохнула. В груди всё ещё ныло и сжималось от страха. Но под этим страхом, глубоко-глубоко, зародилось крошечное, хрупкое, но упрямое чувство похожее на надежду.
Она взяла фотографию в серебряной рамке – ту самую, идеальной семьи. Посмотрела на улыбку Максима, на свою собственную, немного застывшую. Потом аккуратно вынула снимок из рамки, разорвала его пополам. В пустую рамку она поставила свежее фото: их трое, она, Маша и Егорка, держащиеся за руки.
Путь предстоял долгий и трудный. Юристы, раздел имущества, слёзы детей. Но она сделала первый шаг. Шаг из клетки, где было сыто, тепло и невыносимо одиноко.