Свекровь и собака — это вообще отдельный жанр отношений. Не зря же в народе говорят: если хочешь увидеть истинное лицо семьи, посмотри, как они делят между собой пса.
Квартиры маленькие, характеры большие, а между ними где-то посередине бегает хвостатый, который по наивности думает, что попал в стаю, а не в сериал с элементами триллера.
В тот день в регистратуре постучали в стекло и выдали мне классическое:
— Пётр, там семья с таксой и свекровью. Начинать с кого?
— С таксы, — автоматически ответил я. — Остальных по возможности не трогать.
Но судьба, как обычно, решила иначе.
В кабинет зашла троица. Впереди шла женщина лет тридцати пяти, с тем лицом, которое говорит: «Я давно устала, но пока держусь». За ней — мужчина, явно её муж, с виноватой улыбкой человека, который привык всех мирить. И уже замыкала строй миниатюрная, но очень плотная дама с короткой стрижкой и выражением «я тут всё знаю лучше всех».
На руках у мужа, как трофей, извивалась рыже-чёрная такса. Мордочка умная, глаза настороженные, хвостом мотыляет так, будто решает сразу три задачи: держаться, нервничать и контролировать пространство.
— Здравствуйте, — сказала первая женщина. — Я — Лена, это мой муж Игорь, а это… — она чуть помедлила, — мама Игоря, Валентина Павловна.
Свекровь кивнула так, словно мне представили не её, а нового министра здравоохранения.
— А вот это у нас Тимоша, — добавил муж, поправляя таксу. — С ним, собственно, и проблема.
— Какая же там проблема, — фыркнула Валентина Павловна. — Придумали тоже проблему. Разбаловали вы собаку, вот и всё.
Я внутренне улыбнулся. Сценарий «мы пришли из-за собаки, но на самом деле будем выяснять отношения» узнаётся с порога.
— Давайте начнём с Тимоши, — предложил я. — Что с ним не так? Ест? Ходит? Спит? Пишет мемуары?
Лена вздохнула:
— Он не берёт лакомства из рук мамы, — сказала она. — Совсем. Ни в каком виде.
— И из-за этого вы пришли к врачу? — свекровь посмотрела на неё так, будто та только что пожаловалась, что у собаки неправильный оттенок глаз.
Лена вспыхнула:
— Пётр, это не смешно. Он от неё вообще шарахается. Прячется, когда она приходит. Рычит иногда. А если она пытается дать ему что-то вкусное — он отскакивает и уходит. От нас берёт, от ребёнка берёт, от соседей даже берёт. А от неё — ни в какую.
Игорь виновато кивнул:
— Мы уже шутим, что «свекровь злая, даже собака знает», но, честно говоря, уже не до смеха.
— Никакая я не злая, — обиделась Валентина Павловна. — Это он у вас избалованный. Я, между прочим, его люблю.
— Любовь у вас очень громкая, — тихо сказала Лена, но так, что было слышно всем.
Я поставил Тимошу на стол. Такса тут же вытянулась в струнку, как низенький кинологический дирижабль. Пахло от него вполне прилично, шерсть блестела, зубы белые, уши чистые.
— По здоровью что-то беспокоит? — уточнил я на всякий случай.
— Нет, — сказала Лена. — Ест нормально, гуляет хорошо, стул нормальный, не худеет, не толстеет. Вот только…
— Я ему вкусняшки покупаю, — перебила свекровь, — а он от меня отворачивается. Обидно, знаете.
— Давайте я на него посмотрю, — предложил я. — Тимоша, дружок, давай знакомиться.
Такса осторожно принюхалась, позволила себя почесать за ухом, потом робко лизнула мне пальцы. Контакт у нас сложился, так что можно было переходить к экспериментам.
— У кого с собой лакомства? — спросил я.
— У меня, — гордо сказала Валентина Павловна и достала из сумки небольшой пакетик. Запах по кабинету пошёл такой, что у меня самому слюнные железы задумались о смысле жизни.
Я отщипнул кусочек, протянул таксе. Тимоша взял без вопросов, аккуратно, не цапнув. От Лены — тоже взял. От Игоря — взял, хвостом вильнул.
— Теперь вы, — попросил я Валентину Павловну.
Она радостно вышла вперёд, протянула руку с лакомством. Тимоша на секунду застыл, вытянул нос, понюхал… и резко отдёрнул голову, уши прижал, хвост опустил. Даже чуть откатился назад, как на пружине. И взгляд такой: «нет, спасибо, я как-нибудь сам умру».
— Ну вот! — вспыхнула свекровь. — Видите?!
— Как интересно, — пробормотал я.
Для чистоты эксперимента мы повторили трюк ещё раз с тем же лакомством, но завернули его в марлевую салфетку, чтобы не было прямого контакта рук. Я подал свёрток Лене — от неё Тимоша взял. Тот же свёрток, не меняя, передали Валентине Павловне — снова отказ, уши прижаты, глаза в сторону.
— Брезгует мной, значит, — обиженно сказала она.
Такса с сомнением на неё посмотрела, будто хотела сказать: «дело не в вас, а в ваших способах».
Я попросил всех немного отойти и поговорить. Тимошу тем временем посадили на пол, он устроился под стулом Лены, высунув только нос и лапы.
— Скажите, — начал я мягко, — а кто из вас чаще всего даёт ему что-то, когда других нет дома?
— Я, — первым делом ответила Лена. — Когда Игорь на работе, мы с Тимошей вдвоём.
— Я тоже, — подал голос Игорь. — По вечерам.
— И я, между прочим, — подняла подбородок Валентина Павловна. — Когда они оба на работе, я к ним захожу. Я вообще, можно сказать, для него как… бабушка.
— Вы каждый день заходите? — уточнил я.
— Через день, — вмешалась Лена, слегка сжав губы. — А то и каждый. У нас ключи у всех.
Я кивнул. Ключи у всех — это сильно. Для собаки, у которой мир делится на «вошёл свой» и «ворвался кто-то», это тоже не мелочь.
— И когда вы заходите, вы… — я посмотрел на Валентину Павловну.
— Убираюсь иногда, — сказала она. — Корм подкладываю. Вкусненькое. Он же мне как внук. Ну и вообще, чтоб в квартире порядок был. Лена-то вся в работе, ей некогда.
Лена при этих словах сделала такой вдох, что я уже ждал хлопок дверью, но она сдержалась.
— Какое «вкусненькое» вы ему даёте? — спросил я максимально буднично.
— Да что найдётся, — отмахнулась свекровь. — Колбаски нарежу, сосисочку, котлетку. Кости с супа иногда. Он обожает, хвостом машет.
Тимоша в этот момент нервно дёрнул ухом.
— Кости он у вас обожает? — переспросил я. — Прямо настоящие, варёные?
— Мы уже говорили, что кости нельзя, — устало вставила Лена. — Пётр, мы правда говорили.
— Кости ещё полбеды, — пожал плечами я. — Плохо, конечно, но не смертельно, если редко и мелко… — я оборвал сам себя. — Скажите честно: таблетки вы ему подкидываете?
Валентина Павловна мгновенно подобралась:
— Какие ещё таблетки? Вы что, я что, сумасшедшая?
— Ну, мало ли, — мягко сказал я. — У нас часто бывает: человеку прописали от сердца, от нервов, от давления — и он заодно решает «подлечить» собаку. «Ему же тоже нервно в квартире».
— Ничего я ему не даю, — упёрлась она. — Только вкусненькое.
Тимоша между тем потянулся, развернулся и, как ни странно, подполз поближе ко мне, а не к «бабушке».
Я вышел на минуту в коридор — попить воды и дать людям немного подышать друг от друга. Администратор, проходя мимо, шепнула:
— Это те, у кого свекровь в прошлый раз скандал устроила, что «вы собаку от прививок калечите»?
Мозаика начала складываться.
Вернувшись, я попросил Лены с Игорем выйти на пару минут, «сдать кое-какие данные по корму», как я это назвал. На самом деле мне нужно было несколько минут наедине с Валентиной Павловной.
Она осталась, скрестив руки на груди, взгляд — как у учительницы, которую не впечатлил доклад ученика.
— Смотрите, Валентина Павловна, — сказал я спокойно. — Я сейчас не собираюсь вас обвинять. Но мне нужно понять, почему именно от ваших рук собака шарахается.
— Потому что вы меня тут врагом сделали, — вспыхнула она. — Они меня и так не любят, а вы сейчас всё на меня спихнёте.
— Наоборот, — мягко ответил я. — Я пытаюсь разобраться, чтобы вы перестали быть «врагом» в глазах Тимоши.
Я сделал паузу.
— Вы сами-то его боитесь?
Она растерялась:
— В смысле?
— Ну, когда вы его кормите, гладите. Вам с ним спокойно? Или страшно, что он укусит, набросится, испачкает?
— Ну, он… — она на секунду задумалась. — Он рычал на меня пару раз. Когда я его с кровати пыталась согнать. Мне не нравилось, что он на подушках валяется. Я его стаскивала, а он зубы показал.
— И что вы сделали?
— Я ему сказала, кто в доме главный, — гордо ответила она. — Взяла за шкирку, встряхнула, пару раз шлёпнула. И всё.
Я вздохнул.
— А потом?
— Потом, конечно, ругались, — буркнула она. — Лена вечно твердит: «нельзя бить собаку». А как с ним ещё?
— И после этого вы решили его «успокаивать» вкусненьким?
Она промолчала.
— Валентина Павловна, — мягко сказал я, — вы точно больше ничего, кроме еды, ему не давали?
Она выдержала секунд пять. Шесть. Семь. Потом сдалась:
— Ну… пару раз капли.
— Какие капли?
— Обычные. Мне терапевт прописал «нервы успокаивать». Я их в чай себе капаю. И ему пару раз капнула — в колбаску.
Я закрыл глаза. Вот оно.
— Сколько «пару»?
— Ну… недельку, — пробормотала она. — Он же нервный у них. К гостям бросается, лает, когда я прихожу. Я думала, если чуть успокоить, то привыкнет ко мне.
— Сколько капель?
— Сколько мне, столько и ему. Там же написано: двадцать капель.
Я глубоко вдохнул.
— Валентина Павловна, Тимоша весит меньше вашей сумки, — тихо сказал я. — То, что вам «чуть-чуть», ему — как слона успокоить. Вам не казалось, что после этого он вялый был, язык сухой, глаза мутные?
— Он спал, — нахмурилась она. — Я думала, наконец-то отдохнул. А что, это вредно?
Я очень аккуратно объяснил ей, что человеческие успокоительные — не собачий компот, и что подмешивать их в еду живому существу без дозировки и показаний — мягко говоря, опасная затея. Не орал, хотя очень хотелось.
Параллельно в голове щёлкнули ещё несколько пазлов. Собака, которую несколько раз «вырубили» после того, как она взяла из чьих-то рук «вкусненькое», очень быстро сделает вывод: «от этих рук мне плохо». И будет их избегать. Без философии, просто по факту.
— Вы понимаете, — подвёл я итог, — вы ему в буквальном смысле подсыпали. Не яд, слава богу, но достаточную дозу, чтобы стать для него источником опасности. Он не знает слова «капли», он помнит только: взял у этой женщины еду — стало плохо, мутно, страшно, тело не слушается. И у него в голове теперь связка: ваши руки = плохое состояние.
Валентина Павловна побледнела.
— Я же… я же ему добра хотела, — прошептала она. — Я же думала, он нервничает, когда я прихожу.
— Он и правда нервничал, — кивнул я. — Потому что вы приходили громко, ругали, хватали его с кровати и шлёпали. А потом ещё и «успокаивали» так, что он, скорее всего, чувствовал себя, как человек после трёх рюмок и таблетки сверху. У кого угодно от ваших рук условный рефлекс выработался бы.
Она сидела тихо, как школьница, которую поймали на списывании. Брюки, кофточка, аккуратная причёска — всё это вдруг стало неважно. Тупая, простая вина выбила из неё весь боевой настрой.
— Им не говорите, — вдруг сказала она. — Лене с Игорем.
— Вот это точно не я вам буду обещать, — вздохнул я. — Вам самим придётся.
Я позвал Лену и Игоря обратно. Разговор был тяжёлый.
Сначала Валентина Павловна попыталась выкрутиться, но под взглядом сына и невестки довольно быстро сдалась. Призналась и в каплях, и в костях, и в шлепках.
Лена сначала просто сидела с каменным лицом. Потом встала, взяла Тимошу на руки и прижала к себе так, как будто кто-то пытался его у неё забрать.
— Ты… — сказала она тихо, обращаясь уже не к собаке. — Ты в мою квартиру приходишь, меня учишь, как жить, а мою собаку травишь успокоительными?
— Я не травила, я… — начала было свекровь.
— Мама, — перебил её Игорь. Голос у него был такой, что его, наверное, редко можно было услышать дома. — Хватит.
Он ещё раз вдохнул, выдохнул и повернулся ко мне:
— Что теперь делать? С собакой. И с каплями.
— С каплями — ничего, выкинуть, — ответил я. — С собакой — придётся заново строить доверие. И, простите, но, возможно, какое-то время ограничить доступ к нему Валентины Павловны.
— То есть я должна к внуку со справкой приходить? — сорвалась она.
— К внуку — нет, — холодно сказала Лена. — К собаке — может быть.
Я вмешался, пока перерастёт в полномасштабную войну.
— Давайте так, — предложил я. — На ближайший месяц вы, Валентина Павловна, не будете кормить Тимошу НИЧЕМ. Ни кусочком, ни крошечкой, ни «просто хлебушком». Даже если он заглянет вам в глаза и будет выглядеть как ребёнок войны. Любая еда от вас — табу.
— А как же… — попыталась она.
— Никак, — отрезал я. — Хотите общаться — общайтесь голосом, руками, игрушками. Гладьте, зовите гулять вместе с Леной или Игорем. Но не кормите. И никаких шлепков, встряхиваний и прочей «дрессуры по старинке».
Я повернулся к Лене:
— А вы, если хотите восстановить отношения между ними, должны выступать переводчиком. Любое спокойное, хорошее взаимодействие между свекровью и собакой — только при вас. Никаких тайных визитов «я зашла, пока вы на работе». По крайней мере, пока Тимоша не перестанет дрожать, когда слышит ключ в замке.
Игорь кивнул:
— Ключи мы заберём, — сказал он неожиданно твёрдо. — Мама, ты на нас не обижайся, но такое больше не повторится.
Валентина Павловна хотела что-то возразить, но, видимо, слова застряли где-то между горлом и совестью.
Они ушли. Я остался в кабинете с ощущением, что только что одновременно провёл приём, семейную терапию и ликбез по токсикологии.
Через пару недель Лена написала мне в мессенджер клиники:
«Пётр, здравствуйте. Отчитываюсь. Ключи у мамы забрали, приходит теперь только, когда мы дома. Ничем его не кормит — я слежу. Первую неделю Тимоша от неё прятался, теперь уже выходит, нюхает, иногда позволяет себя погладить. Лакомства по-прежнему не берёт, но хотя бы не дрожит.
Мама рыдает, но признаёт, что виновата. Сказала мне фразу: “Я всю жизнь думала, что знаю, как лучше, а тут собака показала, что я могу быть опасной”.
Спасибо, что не дали мне тогда влезть с успокоительными, как она просила. И спасибо, что объяснили всё так, что она хотя бы попыталась услышать».
Я сидел, смотрел на это сообщение и думал, что иногда моя работа — это не только про уколы и таблетки. Это про то, чтобы в нужный момент назвать вещи своими именами: «подмешивали», «травили», «злоупотребляли», вместо мягкого «успокаивали» и «заботились».
Через месяц они пришли на контроль.
В кабинет вошли уже вдвоём — Лена с Тимошей. Свекровь сидела в коридоре на стуле, и я видел через приоткрытую дверь, как она вытягивает к собаке руку, но не решается протянуть что-то в ладони.
— Ну как? — спросил я.
— Лучше, — улыбнулась Лена. — Он больше не прячется, когда она приходит. Спит по ночам спокойно, не вздрагивает. Она с ним теперь разговаривает, как с ребёнком: «ты мой хороший, ты мой смелый». Пытается загладить.
— Лакомства?
— Не берёт, — честно сказала она. — Но уже не отскакивает. Просто нюхает и уходит. Думаю, ему нужно время.
Я кивнул. Условный рефлекс «от этих рук будет плохо» стирается долго. Иногда — навсегда остаётся лёгкая тень.
— А мама как?
Лена подумала и неожиданно сказала:
— Вы знаете, она впервые в жизни извинилась. Не только перед собакой. Передо мной тоже. Сказала: «Я, наверное, не умею любить, не контролируя».
Тимоша в этот момент положил лапу ей на колено и посмотрел вверх так, словно говорил: «разберёмся, мы не такое лечили».
Иногда люди спрашивают: «Пётр, ну что, правда собаки чувствуют, кто хороший, а кто плохой?»
Я всегда отвечаю: «Собаки чувствуют, кто с ними честен, а кто — нет».
Можно быть громким, можно быть строгим, можно быть даже не самым мягким человеком в мире — но если ты не подсыпаешь, не подмешиваешь, не делаешь «добро» чужими таблетками, у тебя есть шанс стать для собаки своим.
А если ты сначала хватаешь, шлёпаешь, потом кормишь колбасой с человеческими каплями «чтоб не лаял», а сверху ещё рассказываешь, как всех любишь, — не удивляйся, что однажды от твоих рук не возьмут даже самый вкусный кусочек.
Собака, у которой однажды «потемнело в глазах» после лакомства, будет шуткам про «он тебя не любит» верить меньше, чем своим ощущениям.
И иногда лучше прислушаться именно к собаке. Потому что в тот момент, когда даже пёс отказывается брать из наших рук «заботу», может оказаться, что проблема не в характере животного, а в том, чем и как мы на самом деле его «угощаем».