У меня в кабинете иногда бывает ощущение, что я работаю не ветеринаром, а дежурным по странным совпадениям.
То у кого-то кот ложится ровно на ту тумбочку, в которой хранятся спрятанные анализы мужа. То собака выбирает для укусов исключительно одного соседа — и потом выясняется, что у соседа руки липкие, как у школьника в магазине сладостей.
В тот день в приёмник заглянула администратор и сказала фразу, после которой я сразу отложил кружку с чаем:
— Пётр, там мужчина с собакой и выражением лица «у меня с животным мистика». Принять?
Таких лучше принимать сразу. Если с человеком не разговаривать, он потом или к экстрасенсам уйдёт, или к заводчикам из интернета.
Мужчина был лет под шестьдесят, высокий, сутулый, с таким лицом, как у людей, которые всю жизнь работали «на улице» — двор, дорога, стройка, что-то вот такое. Куртка простая, но хорошая, ботинки начищены, под глазами — нормальная такая взрослая усталость.
Собака у него… собака у него была мечта любой дворовой братии. Крупная метиска, что-то между овчаркой и лаечкой: густая серая шерсть, белая грудь, умная морда с прямым взглядом. На шее старенький, но крепкий ошейник, поводок в руках — рабочий, поношенный.
— Здравствуйте, — сказал мужчина, опускаясь на стул. — Я к вам, Пётр, по рекомендации. Я — Саша, а это — Нора.
Нора, услышав своё имя, чуть вздрогнула ухом и посмотрела на меня так, как будто могла сама заполнять анкету.
— Очень приятно, — кивнул я. — Что у нас с Норой?
Саша помял кепку в руках, вздохнул:
— С ней, получается, всё хорошо. Это у меня с головой, походу. Я сам уже не понимаю, что это было.
Это была любимая вступительная фраза моих клиентов. После неё в моей жизни случались и коты-ясновидцы, и псы-психотерапевты.
— Давайте по порядку, — предложил я. — Начните с того, с чего вы решили, что здесь не только медицина.
— С ночи, — сказал он. — С той самой.
Ночью, как известно, все кошки серы, а все собаки превращаются в будильник. Особенно если у них режим.
— Мы с ней живём вдвоём, — начал рассказывать Саша. — Жена… — он запнулся, — умерла, сын в Питере, внуки там же. Я — в нашем же доме, в двушке. Нора со мной уже пятый год. С щенка.
Нора, услышав «с щенка», прижалась к его ноге и тяжело вздохнула. Видно, история была длинная.
— Я с ней гуляю три раза в день, — продолжал он. — Утром до работы, вечером после и часов в одиннадцать, перед сном. В одиннадцать походили, всё сделали, легли. Я — в комнате на диване, она — у кровати на коврике. Нормально всё было.
Он помолчал, вспоминая.
— И где-то в три ночи, — сказал он, — меня кто-то начинает будить. Понимаете, как будто поезд по груди едет. Открываю глаза — Нора стоит надо мной. Лапами на диване, морда у самого лица, дышит и тихонько подвывает.
Я представил: тёмная комната, мужчина в полусне, над ним собака как внезапный газовый счётчик.
— Я ей говорю: «Ты чего, дурная? Ночь же». Она на меня смотрит, как на дебила, и лапой мне в плечо. Не царапает, прям вот… тыкает. И ноет.
— В туалет просилась? — машинально спросил я.
— Так я сначала тоже подумал, — кивнул он. — Ну, всякое бывает. Вскочил, тапки надел, куртку накинул, пошли. Она впереди радостно поскакала по коридору. Дверь я открываю — она, думаю, сейчас как рванёт к кустам…
Он усмехнулся.
— Она вылетела во двор, остановилась и… не побежала. Стоит, назад смотрит. Типа: «Ты где там?»
Я уже видел этот взгляд у собак. Там целый текст: «Мы вообще вместе выходили или я тут одна должна со всеми разбираться?»
— Я выход как раз закрыл, — продолжал Саша. — Ночь, январь, снег скрипит, фонарь один, луна висит, двор наш… ну, как обычно. Тихо. Я ей: «Давай давай, бегом, я спать хочу».
— И?
— А она — никуда, — Саша развёл руками. — Взяла и пошла в другую сторону. Не к кустам, где мы всегда, а вглубь двора, к берёзам, к детской площадке. Идёт и оглядывается: мол, пошли, что встал.
Где-то на этих словах у него в голосе появилась та самая ночная нотка, от которой по спине бегут мурашки, хоть ты днём это слушай.
— Я сначала психанул, — честно сказал он. — Говорю: «Нора, иди домой! Марш!». А она стоит и на меня смотрит. Не упрямо, не по-щенячьи, а вот… глазами. И вздыхает.
Я посмотрел на Нору. Та тем временем устроилась под стулом, но всё равно нас внимательно слушала.
— Ну, думаю, ладно, — продолжил Саша. — Пошёл за ней. Мы дошли до этих берёз. Там у нас лавочка ещё старая, железная. Я уже почти хотел развернуться, потому что вокруг — тишина, только снег и эта дурацкая луна, пока она вдруг не завыла.
Он замолчал.
— Нора? — уточнил я.
— Она, — кивнул он. — Встала как статуя, шерсть дыбом, хвост колом и вот так, в сторону кустов — носом, а сама воет. Не громко, не по волчьи, а вот… протяжно. Я аж сам чуть не завыл.
Он усмехнулся без радости.
— Я ей: «Тихо, чё ты…», а она не отрывается. Тогда я уже всмотрелся. Сначала думал — пакеты какие, снега напало… А там…
Он замолчал и почему-то посмотрел на свои руки.
— Там наш сосед лежал, — сказал он наконец. — Дядя Гена. Ну вы таких видели — худой, в кепке, с палочкой. Весь дом его знает.
Я кивнул. Дяди Гены — они в каждом дворе.
— Он под деревом, на снегу. На боку как-то. Шапка съехала, лицо… синее, будто не его. Я сначала думал — всё, поздно. Нора к нему подбежала, стала облизывать, толкать носом. Он… звук какой-то издал. Не слово, а так, как будто воздух выдохнул.
Саша поправил кепку.
— Ну я, значит, телефон — скорую, — продолжал он. — Руки трясутся, цифры не попадаю. Нора тем временем вокруг него ходит, виляет, но не уходит. Лежит рядом, морду ему на грудь положила. Я так стою, жду этих врачей…
Врачи приехали. Взяли дядю Гену, забрали. Сашу записали как того, кто нашёл, Нору погладили и назвали «молодцом» 🐕.
— Потом сказали, — добавил он, — что если б ещё чуть-чуть, он бы там и замёрз. Инсульт у него, представьте себе, прямо под нашей берёзой. Поздно вышел, не дошёл до подъезда. А у них домофон дурной, заедает…
Он вздохнул.
— Дальше всё как в кино было: сирены, соседи в халатах, Нора на меня смотрит глазами по пять рублей. Дом у нас теперь ходит, как экскурсии водит: «Вот где его нашли».
— А дядя Гена? — спросил я.
— Жив, — кивнул Саша. — В реабилитации сейчас. Сын его ко мне приходил, благодарил, торты таскал. Я ему говорю: «Ты собаке торты носи, это она меня подняла».
Он замолчал, погладил Нору по голове.
— Я думал, на этом всё, — продолжил он. — Но нет.
«Но нет» — в моей практике всегда значит, что история только начала разворачиваться.
— Через пару ночей она опять меня в три поднимает, — сказал Саша. — Точно так же. Лапами, морда в лицо, ноет. Я просыпаюсь: «Чего? Опять кто-то под берёзой лежит?»
— Лежал? — спросил я.
— Да никого там не было, — вздохнул он. — Я ей: «Нора, ну хватит уже героизмом заниматься, спать хочу». Она всё равно в дверь. Мы вышли, дошли до лавки — никого. Она понюхала, по кругу пробежалась, посмотрела на меня и… всё. Побегала и домой.
Так повторилось ещё пару раз. Нора будила ровно в три, тянула во двор, к тем самым берёзам. Там — снежные кучи, следы, фонарь. Ни дядь Гены, ни ещё кого-то.
— Я уже начал психовать, — честно признался Саша. — Думаю, с ума сошла. Или привязалась к тому месту.
— А до истории с Геной она ночью не будила? — уточнил я.
— Ни разу, — уверенно сказал он. — Сон у неё, как у убитого. Сама ложится, сопит, даже не шевельнётся.
— А вы сами до этого в три ночи… ну… нормально спали?
Он посмотрел на меня удивлённо.
— В смысле?
— В прямом. Не просыпались, не сидели с бутылкой, не рыскали по квартире?
Саша поморщился:
— Ну, бывало, конечно, — признался он. — После того как Нину… — он чуть не договорил, — как один остался, я иногда в ночи просыпался. Но в последнее время… как будто оцепенел. Ложился, как в бочку.
Он подумал и добавил:
— Та ночь, когда она меня разбудила… я, если честно, сам как будто из могилы вылез. Давление, может, прыгнуло, не знаю. Голова гудела, сердце колотилось. Я тогда ещё подумал: если бы не Нора, я бы так и лежал.
Мы с ним на секунду переглянулись.
Вот вам и «мистика».
Собака, которая вдруг начинает будить — это уже знакомый мне сюжет. Но здесь пазл был посложнее.
— Так вы ко мне зачем пришли? — спросил я. — Проверить, не поехала ли у собаки крыша?
— Ну… да, — честно сказал Саша. — Я же не знаю, может, у неё там в голове перевёрнулось. Она и сейчас иногда, если я засыпаю сильно, подходит, дышит в лицо. Ляжет поперёк груди и лежит, пока я не пошевелюсь. Как будто проверяет.
Нора, услышав это, вздохнула и положила голову ему на ботинок.
— Мне соседка ещё сказала, — добавил он, — что, мол, «она теперь у тебя на всех смерть реагирует, на тонкий мир». Я её послушал — и думаю: всё, пора к ветеринару.
Я осмотрел Нору тщательно. Сердце — ровное, лёгкие — чистые, суставы — в норме. Глаза ясные, живот мягкий, язык — розовый. Никаких признаков боли или неврологии.
— По здоровью у Норы всё отлично, — сказал я. — Никакой «мистики», только хороший обмен веществ.
Саша явно ждал какого-то особенного диагноза. Пришлось разочаровать:
— Её «симптомы» находятся не в собачьей, а в человеческой голове и в голове подъезда.
— Это как? — не понял он.
Я вздохнул:
— Давайте переведём. Для неё та ночь — это тоже травма. Она спала, всё было нормально. Потом вдруг её человек начал дышать как-то странно, ворочаться, в воздухе появился запах беды — они его чувствуют, честно. Она вас разбудила, вы за ней пошли, она нашла «своего» лежащего на снегу человека. Вся стая оказалась на грани.
Я посмотрел на Нору.
— Для неё связка сейчас такая: ночь — три часа — встаём, проверяем, всё ли живы. У собак нет философии, у них всё очень утилитарно.
— То есть она… патрулирует? — уточнил Саша.
— Ага, — кивнул я. — Спит дежурной по подъезду.
Я сделал паузу.
— И ещё, — добавил я. — Она следит за вами. Вы же сами сказали, что в ту ночь проснулись «как из могилы». Она, скорее всего, давно уже чует ваши скачки, но тогда ещё и дядя Гена прилёг. У неё теперь в голове: «если мой человек ночью лежит тихо — проверяем, вдруг он тоже под берёзой, только в комнате».
Саша усмехнулся, но глаза у него были совсем не смешные.
— То есть вы хотите сказать, что она меня… сторожит?
— Да, — пожал я плечами. — Бесплатная ночная охрана. Разрешения не спрашивали, но договор у вас подписан носом.
Он посмотрел на Нору с какой-то новой растерянностью.
— А что мне делать? Я же не могу ей объяснить, что дядя Гена сейчас в палате, а не под деревом…
— Можете, — сказал я. — Не словами, а поведением.
Мы долго ещё сидели и обсуждали очень приземлённые вещи.
Не про «тонкий мир», а про то, что:
- Норе нужно вернуть понимание: «ночь — это отдых, а не дежурство»;
- Саше — признать, что в его жизни тоже кое-что изменилось.
— Попробуйте сделать так, — предложил я. — На ночь не просто падать в диван, как мешок. Пять минут спокойно с ней пообщаться: погладить, поговорить. Для собак это как выключатель: «всё, стая улеглась, можно спать».
— А если она опять в три придёт?
— Если придёт и будет вести себя сильно тревожно — встаньте, выйдите во двор, сделайте круг. Не для того, чтобы искать «кого бы спасти», а чтобы показать ей: мы всё контролируем, всё нормально. Вернитесь, похвалите, скажите «всё хорошо» и ложитесь дальше. Если через неделю она продолжит вас будить без повода — будем искать другие причины.
Я помолчал, потом добавил:
— И ещё. Сходите сами к врачу. Не к экстрасенсу, а к обычному. Пожалуйтесь на ночные пробуждения, на сердце, на давление. Нора свои функции выполняет, но она не терапевт. Подстрахуйтесь.
Саша поёрзал на стуле:
— Вы как сговорились, честное слово. Сын тоже всё твердит: «Пап, сходи проверься».
— Вот видите, — развёл я руками. — У вас уже три специалиста — сын, терапевт и собака. Только у собаки диплома нет, но она и без диплома умеет ночью в три часа в морду тыкать.
Нора в этот момент тихо хмыкнула, как будто согласилась подписаться под каждым словом.
Он ушёл, обещав зайти к своему врачу и «с Норкой поговорить».
Я подумал, что половина работы сделана — человек хотя бы перестал считать, что у собаки «мистика».
Осталась вторая половина — чтобы он перестал считать, что его собственная жизнь — это пустой двор с одним деревом и луной, где иногда кто-то падает, а он — только случайный свидетель.
Через пару месяцев двери моего кабинета распахнулись уже без стука.
— Пётр, можно без записи? — заглянул знакомый силуэт. — Мы ненадолго.
Саша с Норой. На этот раз он выглядел как человек, который наконец выспался. Морщины, конечно, никуда не делись, но взгляд стал заметно живее.
— Как наш ночной патруль? — спросил я, пока Нора радостно обнюхивала всё вокруг.
— Патруль перевели на дневную смену, — усмехнулся он. — Первую неделю ещё приходила в три, дышала. Я вставал, как вы сказали, выходил во двор. Делал круг, говорил ей: «Нора, всё спокойно, ложимся». Она смотрела, как начальник охраны на новичка. Потом действительно стало тише.
Он сел на стул, погладил собаку.
— Сейчас максимум один раз подойдёт, вдохнёт в ухо и… если я пошевелился — уходит. Раньше могла до истерики довести.
— А вы к врачу ходили? — спросил я между делом.
— Ходил, — кивнул он. — Кардиолог, давление там, сахар, всё как положено. Нашли, конечно, чего подправить, таблетки прописали, режим. Сказали: «Вам повезло, что у вас такая собака». Я говорю: «Это вы ей скажите».
Он замолчал, потом добавил:
— И к психотерапевту тоже сходил. Разок. С сыном посоветовались. Тот говорит: «Пап, ты после маминой смерти как будто замёрз. Может, пора уже оттаивать».
Я приподнял бровь:
— И как, оттаиваетесь?
Саша усмехнулся:
— Пытаюсь. На работе поменьше ночных смен беру. С людьми больше разговариваю. С соседями, с тем же Геной — он, кстати, с палочкой теперь, но ходит. Нора, когда его видит, хвостом чуть не валит наповал.
Нора действительно, услышав знакомое имя, вскинула голову.
— Он её «ангелом» называет, — продолжил Саша. — Говорит: «Из-за тебя живу, дурында».
Он помолчал и сказал тихо:
— А я вот думаю: может, и меня она тогда… не только к дереву вывела.
Мы посидели в тишине.
У каждого в жизни есть такие ночи, после которых уже нельзя жить по старой схеме. Просто не у всех есть рядом пес, который в три часа припрётся и не даст пролежать, как мертвец.
Собаки вообще очень простые существа. Они не знают, что такое «предназначение», «карма» и прочие модные слова. У них всё проще: «мой человек странно пахнет — толкни его лапой», «в подъезде тихо, но тревожно — выведи его во двор», «на снегу лежит кто-то из наших — не уходи, пока не приедут те, кто с мигалками».
Мы потом придумываем великие истории: «он спас жизнь», «она почувствовала смерть», «они видят больше, чем люди».
А по факту — они просто честно делают то, на что мы часто машем рукой. Они не проходят мимо того, что нас самих пугает до онемения.
И когда собака среди ночи будит вас, тычет мокрым носом в щёку и упрямо ведёт к выходу — это не всегда про «дурной характер» и «разбаловали». Иногда это про то, что где-то во дворе, под вашим деревом, лежит чужая жизнь, которая без вас и вашей собаки так и останется просто тёмным пятном на снегу.
А иногда — про то, что под этим деревом лежит ваша собственная застывшая жизнь. И кто-то лохматый решил, что хватит уже спать. Пора выйти во двор и посмотреть, что там, кроме дерева и луны 🌙.