- А вам что? Жалко? - обиженно сказала Света. - Поживем тут. Не стесним вас. Чай, не чужие! Вы все равно дома не бываете целыми днями!
- Да, мне жалко, - ответила я. - Моя квартира - это не общежитие. Хотите в Москву, так снимайте жилье, как все. Как мы снимали.
Света стояла в гостиной передо мной, уперев руки в бока. И смотрела на меня так, будто я отбирала у сироты последний кусок хлеба. А за ее спиной мельтешил прыщавый Костик с рюкзаком.
Света была теткой моего мужа, младшей сестрой моей свекрови. Золотой, кстати, женщины. Света была старше нас всего на пятнадцать лет, поэтому я звала ее не «тетя Света». А просто по имени.
- Ты родне предлагаешь идти на съемную квартиру?! - прямо задохнулась от возмущения Света.
- Стоп! Давай по порядку, - сказала я так, как обычно разговаривала с особенно настырными поставщиками. - Вы приехали без предупреждения, верно? Я не была готова к приему гостей. Тем более, к переезду. Я не против приезда гостей. Но на день-пару дней и по предварительному согласованию. Не на пять же лет! И да, я не вижу проблемы, в том, что родня снимает жилье.
- Так я же звонила, предупреждала! - взвилась Света. - Я Паше звонила. Он сказал, приезжайте!
Я медленно повернулась к мужу. Павел отвернулся к окну и ковырял что-то пальцем на подоконнике, будто его это не касалось.
- Паша, - позвала я.
Он невольно вздрогнул.
- Ты приглашал тетю Свету пожить у нас, пока Костик сдает вступительные экзамены? А потом учиться будет еще пять лет? А, Паша? Не молчи.
Но муж молчал.
Света меж тем уже прошлась по всей квартире, цокая каблуками по паркету.
- Ой, а вид-то какой! - выдохнула она с таким восторгом, словно увидела как минимум Ниагарский водопад, а не парк Сокольники в легкой дымке сентябрьского смога. - Костик, иди сюда! Глянь, какой вид!
Костик «глянул», но лицо его осталось неизменным, усталым и равнодушным. Как у всех, наверное, в его возрасте. Костику было семнадцать, ему было плевать на вид, ему было плевать на все, кроме телефона, в который он не переставал тыкать пальцем с той минуты, как переступил порог.
- Вот эту комнату мы и возьмем, - объявила Света тоном, не терпящим возражений. - Тут и балкон есть, Костику свежий воздух нужен, он растет.
У меня начал дергаться левый глаз. Это случалось со мной в двух случаях: когда бухгалтер приносила квартальный отчет с ошибками, либо когда кто-то пытался сесть мне на шею.
- Света, но это наша спальня, - сказала я очень медленно.
Потому что когда я говорю быстро, то себя не контролирую. И потом приходится извиняться, а извиняться я не люблю и не умею.
- Так вы в другую переедете!
Она махнула рукой в сторону кабинета Павла, где он по вечерам чертил свои бесконечные схемы. И откуда никакого вида не было, только стена соседнего дома, кирпичная, унылая.
- Вам-то какая разница, вы тут все равно только спите.
И тут она добавила:
- Жируете тут в хоромах, а родне помочь жалко.
О да, мы жируем! Я вспомнила, как четыре года назад мы с Павлом ели макароны с кетчупом, потому что до зарплаты оставалось пять дней, а в кошельке было триста рублей. Как я ездила на работу на трех автобусах с двумя пересадками. Как Павел брал халтуры по ночам, чертил до четырех утра, а в семь уже ехал в офис.
Как мы копили на первый взнос три года, три года без отпусков, без ресторанов, без новой одежды. Я носила одно пальто пять зим подряд, и оно до сих пор висит в шкафу. Я иногда глажу его, как боевого товарища.
- Паша, - сказала я. - Давай, выйдем на кухню, пожалуйста.
Он вышел. На кухне я закрыла дверь и прислонилась к ней спиной.
- Это твоя родственница, - сказала я. - Твоя! Делай что-нибудь. Я не хочу жить в коммунальной квартире. Не для этого мы выплачивали ипотеку, едва сводя концы с концами.
Павел смотрел на меня глазами побитой собаки. Он всегда так смотрел, когда речь заходила о его родне. Его родня - это отдельный многосерийный сериал с открытым финалом. Они появлялись из ниоткуда как грибы после дождя, они всегда чего-то хотели, они всегда считали, что Паша им должен.
Потому что он единственный в семье, кто выбился «в люди». Потому что он уехал в Москву.
- Оль, - промямлил он. - Ну, она же родня... Мамина сестра все-таки...
- Твоя мама, - отчеканила я, - прекрасная женщина. Но тетя Света - не твоя мама. Тетя Света - это стихийное бедствие. И я не собираюсь превращать нашу квартиру в общежитие.
- Может, на месяц? - он посмотрел на меня с робкой надеждой.
- На месяц что?
- Ну... пока Костик поступит...
- А потом пять лет будет учиться. Здесь. В нашей спальне. С видом на парк. А мы будем смотреть на кирпичную стену и радоваться, что помогли родне?
Павел молчал. Он вообще не умел скандалить, не умел говорить «нет», не умел отстаивать границы, не умел посылать куда подальше. Иногда мне казалось, что его позвоночник сделан из пластилина. Теплого, мягкого, податливого пластилина, который принимает любую форму, какую в него вомнут.
Из комнаты донесся голос тети Светы:
- Костик, тут и шкаф есть встроенный! Будет куда вещи твои сложить!
Я достала телефон.
- Ты что делаешь? - насторожился Павел.
- Звоню дяде Грише.
Дядя Гриша - это муж тети Светы. Я видела его один раз в жизни, на нашей свадьбе, он сидел в углу, тихий, незаметный, и смотрел на жену. Было ясно, что он давно смирился со своей участью, но это было лишь первое впечатление.
Позже я поняла, что так ведет себя лев, который знает, что он царь зверей. И ему не нужно это доказывать, потому что тявкают громко только маленькие собачки.
Дядя Гриша взял трубку после третьего гудка.
- Але?
- Дядя Гриша, здравствуйте, это Оля, жена Паши, - представилась я.
- А, Оля... - голос его был усталый.
Я слышала, как вдалеке мычит корова и позвякивает пустое ведро.
- Как дела?
- Хорошо, дядя Гриша. Скажите, а вы знаете, что Света с Костиком у нас?
- Как у вас? - удивился он.
- А вот взяли и приехали, - сказала я. - Говорят, Костик будет поступать, а потом учиться здесь, у нас. Пять лет.
Ведро звенеть перестало.
- Что?! - переспросил дядя Гриша.
- И Света сказала, что тоже останется, - продолжала я. - Потому что мы тут «жируем в хоромах», а родне помочь нам, видите ли, жалко.
Дядя Гриша застонал, потом связь оборвалась.
Через несколько часов в домофон позвонили. Я открыла дверь и увидела дядю Гришу в кирзовых сапогах, в застиранной клетчатой рубахе. Он был весь красный от ярости, с такими глазами, что я инстинктивно отступила.
- Где? - коротко спросил он.
Я молча показала в сторону гостиной.
Что там происходило дальше, я плохо слышала, потому что тактично удалилась на кухню и закрыла дверь. Но голос дяди Гриши проникал сквозь стены, и отдельные слова долетали до меня. Надо сказать, я узнала много нового о тете Свете, о ее привычках, о ее мечтах, о том, кто вообще должен доить корову, пока она отсиживается «в хоромах».
Через пятнадцать минут входная дверь хлопнула. Я выглянула в коридор, там было пусто. Павел сидел на подоконнике. Вид у него был удручающий, будто он только что пережил глобальную катастрофу.
- Это ты позвонила дяде Грише? - спросил он.
- Да, - ответила я.
- Он забрал их обратно в деревню, - сообщил Павел.
- Да, - кивнула я.
- Тетя Света плакала, - сказал Паша.
- Переживет, - ответила я.
Он смотрел на меня долго, потом вдруг засмеялся, тихо, почти беззвучно, уткнувшись лицом в ладони.
- Знаешь, за что я тебя люблю? - спросил он.
- За что? - усмехнулась я.
- За то, что у тебя есть характер.
Я подошла и села рядом. За окном темнел парк, и этот вид из окна был наш, только наш🔔ЧИТАТЬ ЕЩЕ👇