— Мне нет дела до твоей сестры и где она со своим выводком будет жить, и в нашей квартире их точно не будет! Это тебе не ночлежка для бедных родственников, которые постоянно без денег! Понял меня?! — голос Елены звенел от негодования, отражаясь от голых стен, с которых муж уже успел снять картины.
Она стояла в дверном проеме гостиной, не в силах переступить порог собственной комнаты. То, что еще утром было уютным пространством, обставленным с любовью и вкусом, теперь напоминало перевалочный пункт беженцев или склад конфиската. Тяжелый дубовый комод, который они выбирали вместе три года назад, был варварски отодвинут от стены и перегораживал проход на балкон. Паркет, за которым Елена ухаживала специальными средствами, был исполосован белесыми царапинами — следами волочения мебели.
Антон, красный как рак, с мокрыми пятнами под мышками и вздувшимися на лбу венами, уперся плечом в массивный диван. Он толкал его к окну с таким остервенением, словно от этого зависела судьба человечества.
— Ты бы лучше помогла, а не орала, — прохрипел он, не прекращая усилий. Диван с противным скрежетом прополз еще полметра, сминая под собой ворс дорогого ковра. — Светка звонила, они уже на вокзале. Через час будут здесь. Мне надо место для матрасов освободить.
— Каких матрасов, Антон?! — Елена шагнула в комнату, едва не споткнувшись о скрученный в рулон палас. — Ты совсем разум потерял? У нас двухкомнатная квартира, сорок восемь квадратов! Куда ты собрался тащить троих детей и взрослую бабу? На голову нам их посадишь?
Антон наконец выпрямился, вытирая пот со лба грязным рукавом футболки. Он посмотрел на жену тяжелым, мутным взглядом, в котором не было ни капли раскаяния, только тупая, упрямая решимость.
— Не начинай, Лен. Я тебе сто раз объяснял: у Светки безвыходная ситуация. Хозяин съемной хаты выставил их за порог из-за долгов. Куда ей идти? На улицу? Зима на носу.
— А почему это должно быть моей проблемой? — Елена сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. — Твоя сестра не работает уже пять лет. Она рожает детей от разных мужиков, которые потом исчезают в тумане, а расхлебывать всё должны мы? Я предупреждала тебя, Антон: ни копейки, ни метра я ей больше не дам. Помнишь, как в прошлом году она гостила у нас неделю? Помнишь, во что превратилась кухня?
— Это семья! — рявкнул Антон, и в его голосе прорезались истеричные нотки. Он подошел к нагромождению каких-то баулов в углу — видимо, достал старые вещи с антресолей. — Кровь не вода, Лена! Если у родного человека беда, надо помогать, а не считать квадратные метры. Ты эгоистка, ты только о своем комфорте думаешь. "Ой, паркет поцарапается, ой, тишины не будет". Да плевать мне на твой паркет! Там дети малые!
— Дети, которых она не в состоянии содержать! — парировала Елена. — И не смей называть меня эгоисткой. Это моя квартира, Антон. Моя! Я плачу ипотеку, я делала здесь ремонт. Ты сюда пришел с одним чемоданом носков. А теперь ты распоряжаешься моим домом, как своим собственным сараем?
Антон резко развернулся и с грохотом швырнул на пол какую-то коробку.
— Ах, вот как мы заговорили? — он шагнул к ней, нависая своей массой. — Попрекать куском хлеба начала? Я, между прочим, твой муж. И у меня здесь тоже есть права. Мы одна семья, а значит, и решения принимаем вместе. Я решил, что сестра поживет у нас. Точка. Не нравится — можешь сама валить к своей мамочке, там тебе никто мешать не будет.
Елена задохнулась от такой наглости. Он не просил, он не умолял, он даже не пытался договориться. Он просто ставил её перед фактом, ломая её жизнь через колено ради прихоти своей инфантильной сестрицы. Она обвела взглядом комнату. В углу, где раньше стоял её торшер и кресло для чтения, теперь громоздилась гора старых одеял, от которых пахло нафталином и сыростью. Атмосфера уюта была уничтожена за полчаса, её место занял хаос вокзального зала ожидания.
— Ты сейчас же поставишь всё на место, — ледяным тоном произнесла Елена, глядя мужу прямо в глаза. — И позвонишь Свете. Скажешь, что "гостиница" закрыта. Пусть едут в деревню к твоей матери, там дом большой, места всем хватит.
— Мать болеет! — заорал Антон, брызгая слюной. — У неё давление скачет! Ты хочешь, чтобы её кондрашка хватила от шума? Нет уж, дорогая. Потерпишь ты. Ты молодая, здоровая кобыла, не развалишься. Подумаешь, потеснимся. Мы в спальню переберемся, а Светке с пацанами зал отдадим. Я уже и шкаф в коридоре освободил— Мне нет дела до твоей сестры и где она со своим выводком будет жить, и в нашей квартире их точно не будет! Это тебе не ночлежка для бедных родственников, которые постоянно без денег! Поняла меня?!
Елена буквально выплюнула эти слова, стоя в дверном проеме гостиной. Сумка с продуктами, которую она так и не успела поставить на кухне, с глухим стуком упала на пол, и по ламинату покатилось красное яблоко, остановившись у ножки перевернутого кресла. Ещё утром эта комната была образцом уюта и минимализма: светлые тона, идеально расставленные акценты, запах дорогого диффузора. Сейчас же она напоминала поле боя или зал ожидания вокзала в самый разгар эвакуации.
Посреди комнаты, вздымая клубы вековой пыли, Антон волок по полу огромный, свернутый в рулон полосатый матрас. Видимо, он достал его с самой дальней полки антресолей, куда Елена запрещала даже заглядывать, чтобы не нарушать порядок. Лицо мужа было багровым от натуги, на висках пульсировали вены, а футболка на спине промокла темным треугольником. Он действовал с какой-то исступленной, фанатичной энергией, словно готовил баррикады перед штурмом.
— Ты бы хоть помолчала для приличия, Ленка! — прохрипел он, бросая пыльный тюк прямо на пушистый бежевый ковер, который Елена чистила специальным средством всего два дня назад. — Орешь как базарная баба. Я тебе русским языком сказал по телефону: у Светки безвыходная ситуация. Хозяин квартиры, урод моральный, выставил их на улицу. Прямо с вещами. Куда ей с тремя пацанами деваться? На теплотрассу?
— Да хоть в подвал! Хоть в шалаш! — Елена перешагнула через яблоко и вошла в комнату, чувствуя, как внутри закипает ледяная ярость. — Почему её проблемы становятся моими? Почему я узнаю об этом, когда ты уже превратил мой дом в склад забытых вещей? У Светы есть муж, вот пусть он и решает жилищный вопрос!
— Нет у неё мужа, ушел он, ты прекрасно знаешь! — рявкнул Антон, хватаясь сальными руками за спинку дорогого итальянского дивана. — А ну, отойди! Надо его к окну сдвинуть, иначе раскладушки не влезут.
Елена замерла, не веря своим ушам. Звук, с которым ножки дивана проскрежетали по ламинату, отозвался в её голове зубной болью. На полу осталась глубокая, белая борозда — шрам на идеально ровной поверхности.
— Ты что творишь?! — взвизгнула она, бросаясь к нему. — Ты пол царапаешь! Какие к чёрту раскладушки, Антон? У нас двухкомнатная квартира, сорок пять квадратов! Куда ты собрался селить четверых человек? Нам самим тут места едва хватает!
Антон выпрямился, утирая пот рукавом. В его глазах не было ни капли раскаяния, только тупое, бычье упрямство и агрессия человека, который знает, что не прав, но решил идти до конца.
— В тесноте, да не в обиде, — буркнул он, глядя на жену исподлобья. — Мы в спальню переберемся, потеснимся немного. А Светке с малышней гостиную отдадим. Им простор нужен, дети всё-таки, им играть где-то надо, уроки делать. Да и Света баба крупная, ей воздух нужен. Не дрейфь, Ленка, это временно. Месяца три-четыре, пока она работу найдет, денег подкопит, на ноги встанет.
— Три-четыре месяца?! — Елена почувствовала, как перехватывает дыхание. Воздуха в комнате, пропитанной запахом старой пыли и мужского пота, катастрофически не хватало. — Ты в своем уме? Твоя Света не работает уже лет пять! Она только и делает, что рожает и ноет, что мир ей должен! Я не пущу их на порог. Слышишь? Пусть едут к твоей маме в деревню, там дом большой, огород, свежий воздух.
— Мать не трогай! — Антон шагнул к ней, нависая своей массивной фигурой. От него пахло несвежим телом и той особой кислой злостью, которая появляется у слабых мужчин, когда они пытаются казаться сильными. — У неё давление, ей покой нужен. А ты молодая, здоровая, потерпишь. И квартиру эту не ты одна покупала, мы в браке, так что не тыкай мне документами. Моя сестра — это моя кровь. И если надо будет, мы все на полу спать будем, штабелями, но я их на улице не брошу.
Он развернулся и демонстративно пнул коробку с обувью Елены, которая мешала ему пройти.
— Так что хватит истерить. Лучше бы помогла. Там в коридоре еще надо шкаф освободить. Я твои шмотки зимние вытащил, на балкон перекидай. Светке надо будет куда-то детские вещи разложить, у них баулов много.
Елена перевела взгляд в коридор и только сейчас заметила масштаб бедствия. Дверцы встроенного шкафа-купе были распахнуты настежь. На полу валялась гора её одежды: кашемировое пальто, пуховики, коробки с сапогами — всё это было вышвырнуто, как ненужный хлам, чтобы освободить полки для "дорогих гостей". Её любимый плащ лежал в грязной лужице от растаявшего снега с ботинок Антона.
— Ты выкинул мои вещи? — голос Елены стал тихим и страшным. — Ты освобождаешь место для чужих людей за счет меня?
— Я не выкинул, а переложил, — огрызнулся Антон, снова налегая на диван. — Уберешь на балкон, не развалятся, не сахарные. Света через час будет, они уже в такси грузятся. Вместо того чтобы лаять тут и права качать, лучше бы делом занялась. Жрать приготовь. Дети с дороги голодные будут, да и мы со Светой не обедали. Давай, Лен, включайся. Семья — это когда помогают, а не когда жопу в тепле греют.
Елена смотрела на потную спину мужа, на исковерканную перестановкой гостиную, на свои вещи, сваленные в кучу, как тряпье в секонд-хенде. Внутри у неё что-то оборвалось. Щелкнул невидимый тумблер, выключая эмоции, обиду, растерянность. Осталась только кристально чистая, холодная ненависть и понимание: переговоров не будет. Это не просьба о помощи. Это оккупация.
— Я сейчас вызову грузчиков, и они вынесут всё это дерьмо обратно, — произнесла она ровным тоном, глядя в затылок мужу. — А если твоя сестра приедет, я просто не открою дверь. И мне плевать, на чем они приехали и сколько у них детей.
Антон резко развернулся, отпустив диван, который с грохотом ударился о стену, сбивая кусок штукатурки. Его лицо перекосило от бешенства.
— Ты только попробуй, — прошипел он, делая шаг к ней. — Это моя семья. И они будут здесь жить столько, сколько я скажу. А если тебе что-то не нравится — можешь сама валить на все четыре стороны. Квартира общая, пока мы женаты. Так что закрой рот и делай, что говорят. Твое мнение тут никого не интересует.
Это был уже не просто семейный спор о гостях. Это было объявление войны, в которой пленных не берут. Антон перешел черту, за которой заканчиваются отношения и начинается борьба за территорию.
— Чего застыла? — рявкнул Антон, видя, что жена не сдвинулась с места. Он демонстративно посмотрел на дешевые спортивные часы на запястье. — Времени в обрез. Света с детьми уже проехали развязку, минут сорок — и они здесь. А у нас конь не валялся.
Он перешагнул через валяющийся на полу удлинитель и подошел к Елене вплотную. Его тяжелое дыхание, сбитое после таскания мебели, обдавало её лицо жаром и запахом несвежего обеда. В глазах мужа горел нездоровый огонек — смесь паники перед приездом сестры и упоения собственной властью.
— Значит так, слушай задачу, — начал он менторским тоном, загибая пальцы перед её носом. Грязь под его ногтями была черной, въевшейся. — Марш на кухню. Доставай всё, что есть в морозилке. Курицу, мясо, пельмени — всё мечи на стол. Свете нужно нормально поесть, она на нервах, молоко может пропасть, хоть младшему уже два года, но она еще кормить пытается. Пацанам свари картошки, да побольше, целую кастрюлю. И суп нужен. Горячий, наваристый. Не твои эти диетические бульончики из брокколи, а нормальный борщ или солянку. Чтобы ложка стояла.
Елена смотрела на него, и ей казалось, что она видит незнакомца. Куда делся тот спокойный, немного пассивный мужчина, за которого она выходила замуж? Перед ней стоял упивающийся своим "благородством" тиран, который решил поиграть в патриархат на чужой территории.
— Ты, кажется, не понял, Антон, — тихо произнесла она, стараясь, чтобы голос не сорвался на визг. — Я не нанималась поварихой в твой приют. Я пришла с работы. Я устала. И я не собираюсь стоять у плиты три часа, чтобы накормить ораву людей, которых я сюда не звала.
Антон побагровел. Жилка на его виске забилась сильнее.
— Не нанималась? — переспросил он, склонив голову набок, как бык перед атакой. — А кто ты тогда? Королева британская? Ручки белые боишься запачкать? Ты посмотри на неё! "Я устала"! А Света не устала? Она одна троих детей тащит, пока такие фифы, как ты, по офисам жопы просиживают и кофеи гоняют!
Он сделал резкий жест рукой, едва не задев плечо Елены.
— Ты вообще когда в последний раз о ком-то, кроме себя, думала? — продолжал он наступать, брызгая слюной. — У тебя всё по расписанию: маникюр, фитнес, косметолог. Живешь как сыр в масле, проблем не знаешь. А там — реальная жизнь! Там люди копейки считают! И ты, вместо того чтобы проявить бабскую солидарность, встаешь в позу?
— При чем тут мой маникюр? — Елена чувствовала, как внутри неё натягивается стальная струна. — Я зарабатываю на это сама. И на продукты, которые ты требуешь перевести на борщ, тоже заработала я.
— Заткнись! — гаркнул Антон так, что стекла в серванте жалобно звякнули. — Хватит якать! "Я, я, я"... Тошно слушать! Ты сейчас не бизнес-леди, ты сейчас баба в доме. А баба должна обеспечить уют и сытость. Гости на пороге! Это закон гостеприимства, слышала о таком? Или у тебя в голове только цифры и отчеты остались вместо души?
Он схватил её за локоть — жестко, больно, по-хозяйски. Пальцы впились в ткань блузки, сминая её.
— Иди на кухню, Лена. И не беси меня. Чтобы через час на столе стояло первое, второе и компот. И нарезочку сделай, колбасу там, сыр. У нас в холодильнике сервелат лежал, я видел. Свете приятно будет. Она такого годами не видит.
Елена дернула рукой, пытаясь вырваться, но хватка у Антона была железной.
— Отпусти меня, — прошипела она, глядя ему прямо в переносицу. — Ты мне делаешь больно.
— Больно? — усмехнулся Антон, не разжимая пальцев, а наоборот, скручивая кожу еще сильнее. — А сестре моей не больно по чужим углам скитаться? Не больно, когда дети шоколадку просят, а денег только на хлеб? Ты, Ленка, зажралась. Очерствела совсем в своем комфорте. Тебе полезно будет окунуться в реальность. Посмотришь, как нормальные люди живут, может, спеси поубавится.
Он с силой толкнул её в сторону коридора, ведущего на кухню. Елена пошатнулась, ударившись плечом о косяк, но устояла на ногах.
— Знай своё место! — крикнул он ей в спину, и эти слова ударили больнее, чем толчок. — Ты здесь не начальница. Здесь я решаю, кому жить, а кому нет. Потому что я мужчина. И если я сказал, что моя родня будет здесь жить, значит, она будет здесь жить. А твоя задача — молчать, улыбаться и подавать на стол. И только попробуй скорчить недовольную рожу при Свете. Увидишь, что будет.
Елена медленно выпрямилась, потирая ушибленное плечо. В голове стоял гул. Антон продолжал что-то орать про то, что она должна быть благодарна, что у неё вообще есть семья, что без него она бы сгнила в одиночестве со своими деньгами.
— И постельное белье достань! — не унимался он, возвращаясь к своему любимому занятию — перетаскиванию тюков. — То, хорошее, сатиновое, которое мы на годовщину покупали. Светке на диван постелешь. Нечего жалеть тряпки. Людям спать надо на чистом.
Он снова наклонился над очередной коробкой, потеряв к жене интерес, уверенный, что его "мужской разговор" возымел действие. Он был убежден, что сломал её, запугал, поставил в стойло. Ведь раньше Елена всегда избегала скандалов, шла на компромиссы, сглаживала углы. Он привык считать её мягкотелой интеллигенткой, которая скорее проглотит обиду, чем пойдет на открытый конфликт.
Но Антон ошибся. Он не видел её глаз в этот момент. В них не было слез. В них не было страха. Там была пустота, стремительно заполняющаяся ледяным расчетом.
— Значит, знать своё место... — прошептала Елена одними губами. — Хорошо. Я своё место знаю. Оно здесь. А вот твоё...
Она не пошла на кухню. Она не стала открывать холодильник. Она медленно, почти бесшумно, ступая по испорченному ламинату, направилась в прихожую. Туда, где среди разбросанных её вещей висела на крючке его куртка. Туда, где стояли его ботинки. И туда, где была тяжелая входная дверь с надежными, дорогими замками, ключи от которых были только у хозяев.
— Ты чего там копаешься? — крикнул Антон из комнаты, услышав шорох. — Воду поставила?
— Поставила, — громко и четко ответила Елена. — Сейчас закипит.
Она протянула руку к полке. Ей больше нечего было обсуждать. Время слов закончилось. Настало время действий.
Елена замерла в коридоре, слушая, как в гостиной Антон продолжает громыхать мебелью, сопровождая каждое движение отборным матом и натужным кряхтением. Он чувствовал себя победителем, царем горы, который только что указал «зарвавшейся бабе» её истинное место — у плиты и в немом подчинении. Он был настолько уверен в своей безнаказанности и в том, что жену удалось сломить грубой силой и криком, что даже не обернулся проверить, пошла ли она на кухню.
Для Елены время словно замедлилось. В голове стало пугающе пусто и ясно. Исчезли обида, страх, жалость к годам совместной жизни. Осталась только холодная, расчетливая брезгливость, как будто она обнаружила в своей постели гигантского таракана. Слова «знай своё место» всё ещё звенели в ушах, но теперь они вызывали не унижение, а действие.
Она медленно, стараясь не шуметь, подошла к тумбочке у входа. На ней лежала связка ключей Антона — он всегда бросал их туда, приходя с работы. Елена бесшумно взяла холодный металл в руку и опустила в глубокий карман своих брюк. Это было первое и самое важное действие. Теперь обратного пути не было.
Затем она повернулась к вешалке. Там висела его зимняя куртка — объемный пуховик, который она сама выбирала ему в прошлом сезоне, потому что старый он «убил» на рыбалке. Елена сняла куртку с крючка. Она была тяжелой, пахнущей табаком и его дезодорантом. Следом она наклонилась и подхватила его ботинки — грубые, с налипшей грязью на подошве, которые он так и не удосужился помыть.
Елена глубоко вдохнула и решительно нажала на ручку входной двери. Замки мягко щелкнули. Она распахнула тяжелую металлическую дверь настежь. В лицо ударил прохладный, затхлый воздух подъезда, смешанный с запахом чьей-то жареной капусты.
Не раздумывая ни секунды, она с силой швырнула куртку в темноту лестничной площадки. Пуховик глухо шлепнулся на бетонный пол. Следом полетели ботинки. Один из них с грохотом ударился о металлические перила и отскочил к мусоропроводу. Звук получился громким, раскатистым, эхом разнесся по этажам.
— Ты чего там грохочешь? — недовольный голос Антона донесся из комнаты. — Дверь закрой, сквозняк по ногам тянет! Ты совсем умом тронулась, улицу отапливать?
Он не понимал. Он всё ещё думал, что контролирует ситуацию.
Елена не ответила. Она стояла у распахнутой двери, прижавшись спиной к косяку, словно хищник в засаде. Её руки были опущены, но все мышцы напряжены до предела. Она ждала.
— Ленка, ты оглохла? — Антон появился в проеме гостиной. Он был без футболки, с красным, потным торсом, вытирая руки какой-то тряпкой. — Я кому сказал дверь закрыть? Дети сейчас приедут, а у нас дубак!
Он двинулся к ней по коридору, тяжело ступая пятками. Его лицо выражало смесь раздражения и брезгливого недоумения. Он шел к ней не как к жене, а как к нерадивой прислуге, которая забыла закрыть форточку.
— Ты что устроила? — буркнул он, подходя ближе и замечая, что дверь распахнута настежь. — Проветриваешь, что ли? Совсем больная?
Он подошел вплотную к порогу, собираясь захлопнуть дверь перед её носом. И тут его взгляд упал на лестничную площадку. Он увидел свой пуховик, валяющийся в грязной луже у соседского коврика. Увидел один ботинок, сиротливо лежащий на боку у мусоропровода.
Антон замер. Его мозг, затуманенный яростью и усталостью, не сразу обработал информацию. Он перевел взгляд на жену, открыв рот, чтобы задать идиотский вопрос.
— Это... Это чё такое? — просипел он, тыча пальцем в сторону подъезда. — Ты чё, мои вещи выкинула?
— Иди забери, — спокойно, почти ласково произнесла Елена.
— Ты бессмертная, что ли? — Антон побагровел, его кулаки сжались. Он шагнул к порогу, намереваясь то ли выйти за курткой, то ли схватить жену за шею. — А ну быстро принесла всё обратно! Иначе я тебя сейчас...
Он сделал этот роковой шаг. Шаг за порог квартиры, на территорию "ничьей земли". Он хотел лишь наклониться, чтобы поднять куртку, демонстративно показывая, какой бред она устроила. Он был уверен, что Елена вжалась в стену от страха.
В этот момент Елена действовала на чистом адреналине. Она отлипла от косяка и всем телом, вложив в это движение всю свою злость, всю обиду за последние часы, за "знай своё место", за испорченный пол и унижение, толкнула его в спину.
Антон не ожидал нападения. Он потерял равновесие. Его грузное тело качнулось вперед, ноги запутались. Он вылетел на лестничную площадку, нелепо взмахнув руками, и едва не протаранил лбом противоположную стену. Он устоял на ногах только чудом, схватившись за перила.
— Ты чё творишь, сука?! — заорал он, разворачиваясь. Его глаза вылезли из орбит от бешенства. — Я тебя сейчас урою!
Он рванулся обратно, к спасительному дверному проему, к теплу, к своей власти. Он уже занес ногу, чтобы перешагнуть порог, протянул руку, чтобы заблокировать дверь.
Но Елена была быстрее. Она с размаху, двумя руками, захлопнула тяжелую металлическую дверь. Удар был страшным. Дверное полотно с глухим, костяным звуком врезалось в плечо и кисть Антона, который пытался помешать закрытию.
— А-а-а! — взвыл муж по ту сторону, отдергивая ушибленную руку.
Елена навалилась на дверь всем весом, чувствуя, как с той стороны Антон бьется в неё плечом, пытаясь выдавить обратно. Но инерция и внезапность были на её стороне. Язычок замка щелкнул.
Дрожащими пальцами, путаясь и ломая ногти, она провернула вертушку ночного задвижки. Один оборот. Второй. Третий. Затем выхватила из кармана его ключи, вставила в нижний замок и сделала четыре полных оборота. Металлические ригели с лязгом вошли в пазы, отсекая её квартиру от внешнего мира.
— Открой! — Антон колотил в дверь кулаками и ногами так, что содрогались стены. — Открой, тварь! Я вынесу эту дверь вместе с тобой! Ты покойница, слышишь?!
— Попробуй, — тихо сказала Елена в закрытую дверь, прижимаясь к холодному металлу лбом. Сердце колотилось где-то в горле, но страха больше не было.
— Ленка! Не дури! — голос мужа изменился, в нем появилась паника. — Я в одних носках! Там холодно! Ключи дома остались! Открой, поговорим нормально!
Елена отступила на шаг назад. Она смотрела на дверь, которая ещё минуту назад была просто входом в дом, а теперь стала баррикадой.
— Ночлежка закрыта, Антон, — громко произнесла она, чтобы он точно услышал. — Мест нет.
Она подняла руку и нажала кнопку выключения дверного звонка. Затем щелкнула тумблером домофона. В квартире повисла тишина, нарушаемая только глухими, бессильными ударами снаружи и матом, который эхом разносился по всему подъезду, радуя соседей.
Но это было ещё не всё. Елена знала, что через несколько минут шоу станет куда интереснее. Она подошла к глазку и посмотрела наружу. Лифт начал гудеть. Кто-то поднимался на их этаж.
Елена прижалась глазом к дверному глазку. Оптика искажала пространство, вытягивая коридор в бесконечную трубу, но то, что происходило на лестничной клетке, было видно отчетливо. Лифт, натужно гудя, наконец остановился на их этаже. Двери с шипением разъехались, выпуская наружу хаос, которого Елена так боялась и который теперь был уже не её проблемой.
Из кабины, словно пробка из бутылки с перебродившим шампанским, вывалилась шумная толпа. Первыми выбежали двое мальчишек лет семи-восьми. Они тут же принялись визжать и толкать друг друга, один из них с разбегу пнул дверь соседей. Следом вышла женщина — крупная, в расстегнутом пуховике, с усталым, отекшим лицом и младенцем на руках, замотанным в какое-то несуразное одеяло. Вокруг неё громоздились баулы, клетчатые сумки и пакеты, которые она, видимо, выпихивала ногами из лифта.
— Тоша! — гаркнула Света на весь подъезд, увидев брата. — Ты чего тут стоишь как истукан? И почему ты полуодетый? Я звоню, звоню, телефон не берешь! Помоги сумки затащить, у меня руки отваливаются!
Антон, сжавшийся в комок у стены в одних носках и с накинутым на плечи грязным пуховиком, выглядел жалко. Его недавняя бравада испарилась, сменившись паникой загнанного зверя. Он переминался с ноги на ногу на холодном бетоне, пытаясь натянуть рукава куртки на мокрые от пота руки.
— Светка, тут такое дело... — промямлил он, косясь на закрытую дверь своей квартиры. — Эта... Она закрылась. Ключи внутри.
— В смысле закрылась? — Света опустила тяжелый пакет на пол, и звякнуло что-то стеклянное. — Кто закрылся? Твоя краля? Ты чего, Тоша, совсем тюфяк? У тебя семья на пороге, дети с дороги, в туалет хотят, жрать хотят, а ты тут в носках пляшешь? А ну отойди!
Она решительно подошла к двери и со всей силы забарабанила кулаком по металлу.
— Эй! Лена! Или как там тебя! — заорала она, прислонившись губами к замочной скважине. — Открывай давай! Хватит цирк устраивать! Мы приехали! У меня ребенок грудной, имей совесть! Если у вас там семейные разборки, то нас не впутывайте. Дай зайти, а потом лайтесь сколько влезет!
Елена стояла с другой стороны, не шелохнувшись. Сердце, которое еще минуту назад готово было выпрыгнуть из груди, теперь билось ровно и спокойно. Она слушала этот крик, этот требовательный тон, который не просил, а приказывал, и понимала: она всё сделала правильно. Если бы она открыла эту дверь час назад, этот крик поселился бы в её доме навсегда. Эти грязные сумки стояли бы на её паркете, эти невоспитанные дети прыгали бы на её диване, а эта женщина учила бы её жить на её же кухне.
— Лена! — снова подал голос Антон, в котором теперь звучала плаксивая злость. — Не позорь меня перед сестрой! Открой, поговорим! Ну психанула, с кем не бывает, я прощу! Просто впусти людей!
"Я прощу", — мысленно усмехнулась Елена. Какая же безграничная наглость.
В этот момент открылась дверь соседней квартиры. На пороге появилась Лидия Петровна, боевая пенсионерка, которая знала всё про всех и не терпела шума после восьми вечера.
— Это что за табор? — грозно спросила она, поправляя очки. — Антон? Ты почему в таком виде? Вы время видели? Что за ор на весь подъезд? Я сейчас полицию вызову!
— Бабка, иди куда шла! — огрызнулась Света, поворачиваясь к ней всем корпусом. — Не видишь, у нас ситуация! Родственники не пускают!
— И правильно делают, что не пускают! — отрезала Лидия Петровна, оглядывая гору баулов и грязных детей, которые уже пытались ковырять штукатурку на стене. — Здесь приличный дом, а не вокзал. Антон, ты либо успокой своих гостей, либо я звоню участковому. У меня внук спит.
— Тетя Лида, дайте позвонить, а? — взмолился Антон, окончательно теряя остатки достоинства. — Или ключи от тамбура дайте, мы хоть там посидим, пока Ленка остынет.
— Еще чего! — фыркнула соседка. — Чтобы вы мне там нагадили? Иди на улицу и там разбирайся. А орать тут не смей. Даю две минуты, потом вызываю наряд.
Дверь соседки захлопнулась. В коридоре повисла тяжелая пауза, нарушаемая лишь хныканьем младенца на руках у Светы.
— Ну ты и мужик, Тоша... — протянула сестра с нескрываемым презрением. — Пригласил, называется. "Приезжай, Света, у нас места много, жена добрая". Тьфу! И что нам теперь делать? На улице минус пять!
— Поехали к маме, — буркнул Антон, не глядя ей в глаза. — На электричку еще успеем.
— К маме?! — взвизгнула Света. — С тремя детьми и сумками? На электричке? Ты в своем уме? Денег дай на такси!
— У меня кошелек там... — Антон кивнул на дверь Елены.
— Да пошел ты! — Света в сердцах пнула его ботинок, валяющийся у мусоропровода. — Никчемный ты был, никчемным и остался. Даже бабу свою построить не можешь. Бери сумки, пошли вниз. Елена прильнула к глазку, чувствуя, как холод металла холодит разгоряченную кожу лба. Картинка в «рыбьем глазе» была искаженной, выпуклой, но от этого происходящее казалось еще более сюрреалистичным. Лифт звякнул, створки разъехались, и на лестничную площадку вывалился табор.
Первой появилась женщина — грузная, в расстегнутом пуховике, из-под которого виднелась растянутая кофта с люрексом. Это была Света. Одной рукой она тащила огромный клетчатый баул, другой прижимала к себе ревущего младшего ребенка. Следом, пиная друг друга и волоча рюкзаки, вышли двое мальчишек лет семи и десяти. Они выглядели уставшими, злыми и готовыми разнести всё вокруг.
— Тоша? — голос Светы прозвучал гулко, перекрывая шум лифта. — А ты чего это... в таком виде? Мы звоним, звоним, никто не открывает. Я думала, вы нас встречать спуститесь, помочь сумки занести.
Антон стоял, прижавшись к стене, пытаясь натянуть на голое тело куртку, которую Елена выбросила минуту назад. Его босые ноги в ярких носках жалко переступали по грязному бетону. Он выглядел не как хозяин жизни, а как побитый пес.
— Ленка... — прохрипел он, путаясь в рукавах. — Ленка с катушек слетела. Закрылась изнутри. Ключи забрала.
— В смысле закрылась? — Света выронила баул, и тот с глухим стуком ударился об пол. Младший ребенок заревел еще громче, требуя внимания. — Ты что несешь? Мы с вокзала, дети голодные, в туалет хотят! Открывай давай!
Антон подскочил к двери и снова начал колотить в неё кулаком, но уже без прежнего энтузиазма, а скорее от отчаяния.
— Лена! Открывай, кому говорю! Света приехала! Хватит цирк устраивать, перед людьми стыдно! — заорал он, срываясь на визг.
Елена отступила от двери. Ей не было стыдно. Ей было удивительно спокойно. Она прошла на кухню, где на столе всё ещё лежала неразобранная сумка с продуктами. Достала телефон. Руки не дрожали. Она набрала номер участкового пункта полиции — он висел на холодильнике, как памятка для жильцов.
— Алло, полиция? — громко, четко произнесла она, зная, что в коридоре её прекрасно слышно. — Адрес: Ленина, 45, квартира 12. Ложный вызов? Нет. В мой подъезд ломится группа неизвестных людей. Пьяный мужчина без верхней одежды, женщина, дети. Угрожают расправой, пытаются выломать дверь. Да, я одна дома. Мне страшно. Приезжайте скорее.
За дверью наступила гробовая тишина. Даже дети, кажется, перестали плакать.
— Ты что, ментов вызвала?! — голос Антона дрогнул. — Ты совсем дура? Это же я!
— Я не знаю, кто там, — громко ответила Елена, глядя на свое отражение в темном окне. — Мой муж сейчас на работе, а посторонним я дверь не открываю. У вас три минуты до приезда наряда. Советую исчезнуть.
— Тоша, что происходит? — в голосе Светы зазвучали истеричные нотки. — Куда исчезнуть? Нам идти некуда! Ты же обещал! Ты сказал, всё решено! У меня денег на обратный билет нет!
— Да подожди ты! — огрызнулся Антон. — Ленка, открой! Мы потом поговорим! Пусти хоть детей!
— Нет, — отрезала Елена. — Гостиница закрыта навсегда, Антон. И твоя прописка здесь больше ничего не значит. Документы на развод я подам завтра. Вещи твои соберу и отправлю курьером к маме. А сейчас — пошли вон.
Снаружи начался хаос. Соседка сбоку, злобная старушка Марья Ивановна, наконец открыла свою дверь.
— Что здесь за притон?! — раздался её скрипучий голос. — Время девятый час! Дети орут, мужик в трусах! Я сейчас наряд вызову!
— Уже вызвали, бабуля! — рявкнул Антон, но в его голосе слышалось поражение.
— Антон, пошли отсюда, — заныла Света. — Сейчас заберут в отделение, детей в опеку, ты что, не понимаешь? Поехали к матери. Займи денег у кого-нибудь на такси, ты же мужик, в конце концов!
— Да какой он мужик, — донеслось бормотание соседки. — Тьфу, срамота.
Елена слышала, как они препирались ещё минуту. Слышала, как Антон пнул её дверь напоследок, выкрикивая проклятия. Как плакали дети, которых потащили обратно в лифт. Как скрипели колесики тяжелого баула.
Двери лифта закрылись. Гул мотора стал тише и вскоре совсем исчез.
В квартире повисла звенящая тишина. Такая плотная, что, казалось, ее можно резать ножом. Елена медленно сползла по стене на пол, прямо в коридоре. Адреналин отступал, и вместо него накатывала свинцовая усталость.
Она сидела на полу, обхватив колени руками, и смотрела на тот самый шкаф, из которого Антон вышвырнул её вещи. Пальто валялось бесформенной кучей, сапоги были разбросаны. Гостиная за спиной напоминала поле битвы: перевернутый диван, царапины на полу, пыльный матрас посреди комнаты.
Всё было разрушено. Её идеальный мир, который она строила по кирпичику, рухнул за один вечер. Но странное дело — ей не было жаль.
Она встала, чувствуя, как затекли ноги. Прошла в гостиную. Подняла с пола то самое красное яблоко, которое упало в самом начале этого безумия. Покрутила его в руках. Оно было целым, только небольшой бочок помялся.
Елена подошла к окну. Внизу, у подъезда, мигали синие маячки полицейской машины — наряд всё-таки приехал быстро. Она увидела, как из подъезда вышла странная процессия: грузная женщина с сумками, дети и мужчина в одной куртке на голое тело, который что-то объяснял полицейскому, активно размахивая руками.
Она смотрела на них сверху вниз, как зритель смотрит на актеров, покидающих сцену. Это больше не была её пьеса. Её роль в этом спектакле абсурда закончилась.
Елена задернула штору, отсекая улицу, холод и прошлое. Обернулась к разгромленной комнате.
— Ну что ж, — сказала она вслух, и её голос прозвучал уверенно и звонко в пустой квартире. — Зато теперь можно переклеить обои. Мне никогда не нравился этот бежевый цвет.
Она пошла на кухню, поставила чайник и, пока вода закипала, начала собирать свои вещи с пола. Не как жертва, собирающая осколки, а как хозяйка, наводящая порядок в своем доме. Своем единственном, тихом и, наконец-то, свободном доме…
СТАВЬТЕ ЛАЙК 👍 ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ НА КАНАЛ ✔✨ ПИШИТЕ КОММЕНТАРИИ ⬇⬇⬇ ЧИТАЙТЕ ДРУГИЕ МОИ РАССКАЗЫ