— Денис, ты можешь оторваться от экрана и сказать мне, что произошло в этой комнате, пока я была на работе? — Карина стояла в дверном проеме спальни, сжимая в руке ключи от машины так сильно, что металлические бороздки впивались в ладонь.
Муж, развалившийся на кровати с телефоном, даже не поднял головы. Он лишь слегка дернул плечом, словно отгоняя назойливую муху, и продолжил скроллить ленту новостей. Его поза выражала полное, абсолютное нежелание вступать в какой-либо контакт, но напряженная спина выдавала его с головой. Он знал. Он прекрасно знал, о чем речь, и просто надеялся, что буря пронесется мимо, если притвориться ветошью.
Карина сделала несколько шагов внутрь и остановилась перед своим туалетным столиком. Еще утром это место напоминало алтарь красоты: стройные ряды флаконов из тяжелого стекла, палетки теней, расставленные по градиенту, баночки с кремами, стоимость которых превышала месячную зарплату кассира в супермаркете. Здесь пахло сандалом, дорогой пудрой и едва уловимым ароматом ирисов. Теперь же столик был пуст. Девственно, стерильно, пугающе пуст.
Белая лакированная поверхность блестела, но не от лоска, а от влажных разводов. В воздухе висел тяжелый, удушливый запах дешевого чистящего порошка с отдушкой «Морская свежесть» и хлорки. Этот запах перебивал всё, он забивался в нос, вызывая тошноту. Не было ни кистей из натурального ворса, ни лимитированных коллекций помад, ни сывороток в стеклянных ампулах. Ничего. Только сиротливо лежащая расческа с несколькими волосками, которую, видимо, пощадили в последний момент.
— Где всё? — голос Карины упал на октаву, став пугающе ровным. — Где мои вещи, Денис?
Муж наконец соизволил заблокировать телефон и сел на кровати, почесывая затылок. Вид у него был виноватый, но с примесью того раздражающего упрямства, которое появляется у людей, вынужденных оправдывать чужую глупость.
— Ну чего ты начинаешь с порога? — протянул он, стараясь не смотреть на пустой стол. — Мама просто прибралась. Она сказала, что у нас тут пылесборник. Столько банок, склянок, дышать же нечем. Она говорит, у неё от этих запахов голова разболелась, как только она зашла.
Карина медленно повернула голову к мужу. Её глаза расширились, но не от удивления, а от осознания чудовищности услышанного.
— Прибралась? — переспросила она, чувствуя, как внутри начинает закипать холодная ярость. — Денис, «прибралась» — это когда протирают пыль. А когда исчезают вещи — это называется кража или вандализм. Где моя косметика? Она переставила её в ящики? В ванную?
Денис отвел взгляд в сторону окна, где колыхалась тюль.
— Нет... Она сказала, что это всё просроченное и вредное. Ну, знаешь, парабены там всякие, химия. Мама говорит, что нормальной женщине достаточно детского крема и мыла, а всё остальное — это от лукавого и кожу портит. Короче... она вынесла это.
— Куда вынесла? — Карина шагнула к нему, и Денис инстинктивно вжался в изголовье кровати.
— В мусоропровод, — буркнул он. — Ну, в тот большой пакет, что она собрала. Карин, ну не кипятись. Она же как лучше хотела. Говорит, зашла, а тут такой духан стоит химический, аж глаза режет.
В ушах у Карины зашумело. Перед глазами поплыли красные круги. Она вспомнила палетку теней от Наташи Деноны, которую заказывала через байера из Штатов и ждала два месяца. Вспомнила коллекционные метеориты Guerlain, которые выкупала на аукционе. Вспомнила батарею флаконов селективной парфюмерии, каждый из которых стоил как крыло самолета. И всё это — в грязном, вонючем мусоропроводе, в одном пакете с картофельными очистками и использованными салфетками.
Она метнулась к столику, выдвинула ящики. Пусто. Там, где лежали запасы, теперь гулял ветер и пахло хлоркой. Валентина не просто убрала с поверхности, она провела тотальную зачистку, словно уничтожала биологическое оружие.
— Ты позволил ей... — прошептала Карина, глядя на свои руки, которые начинали мелко трястись. — Ты стоял и смотрел, как она сгребает мои вещи в мусорный пакет? Ты хоть понимаешь, сколько там было денег?
— Ой, да ладно тебе про деньги! — Денис вдруг перешел в наступление, решив, что лучшая защита — это нападение. — Подумаешь, мазилки! Купишь новые, раз так надо. Мама сказала, что от этой твоей штукатурки у ребенка может аллергия начаться. Мы же планируем детей, Карин! А ты мажешься непонятно чем, там таблица Менделеева сплошная!
Это стало последней каплей. Карина резко развернулась, опрокинув стул, который с грохотом упал на паркет.
— Кто разрешил твоей матери выкинуть мою косметику?! Она что, решила, что это химия, и я травлю твоего ребенка?! Да я эту косметику собирала годами! Ты за это заплатишь, маменькин сынок!
Денис поморщился, словно от зубной боли.
— Не истери. Деньги — дело наживное. А здоровье важнее. Мама — медик, ей виднее, что вредно, а что нет. Она сказала, что у тебя там банки были открыты, там бактерии размножаются. Она нас спасла от заразы, а ты орешь.
— Медик? — Карина рассмеялась, и этот смех был страшнее крика. — Твоя мать двадцать лет работала санитаркой в регистратуре, Денис! Она шваброй управляла, а не диагнозы ставила! «Спасла от заразы»? Она уничтожила мою собственность!
Она вылетела из спальни, едва не снеся плечом косяк. Ей нужен был воздух, нужно было действие, иначе её разорвет на части прямо здесь, в этом проклятом коридоре, пропахшем хлоркой и предательством. Но вместо свежего воздуха в нос ударил другой запах. Густой, жирный, мясной запах вареной капусты и старого сала.
— А, Кариночка, пришла? — раздался с кухни довольный, громогласный голос свекрови. — А мы тут порядок наводим, уют создаем! А то жили как в аптеке, ни борщом не пахло, ни жизнью!
Карина замерла. Этот запах, который Денис так любил и называл «запахом детства», сейчас казался ей запахом разложения. Она медленно повернула голову в сторону кухни, откуда доносился звон половника о кастрюлю. Свекровь была там. Хозяйничала. Праздновала победу над «химией».
— Ну что, молчишь? — крикнул Денис из спальни, чувствуя себя увереннее, когда мама рядом. — Иди, поешь, мать старалась. Может, подобреешь.
Карина сжала кулаки так, что ногти впились в кожу до боли. Подобреет? О нет. Доброта закончилась ровно в тот момент, когда первый флакон Tom Ford полетел в мусорное ведро. Сейчас начнется совсем другая история.
Кухня, которая обычно сверкала стерильной чистотой и пахла свежемолотым кофе, теперь напоминала полевую столовую в разгар учений. Воздух был настолько плотным от жирного пара, запаха вареной свеклы и жареного лука, что его, казалось, можно было резать ножом. Окна запотели, по стеклам стекали мутные ручейки конденсата, а на идеально белой индукционной плите, которую Карина протирала специальным средством трижды в день, красовались брызги оранжевого жира.
В центре этого гастрономического хаоса возвышалась Валентина. Облаченная в передник, который она, по всей видимости, привезла с собой (потому что у Карины таких безвкусных вещей в цветочек отродясь не водилось), свекровь орудовала огромным половником, как жезлом власти. Она была вся распаренная, красная, с капельками пота на верхней губе, и излучала пугающую энергию созидания, которая в данном контексте граничила с разрушением.
— О, явилась не запылилась! — прогрохотала Валентина, заметив невестку в дверях. Она даже не подумала оправдываться. Наоборот, ее лицо светилось гордостью спасительницы. — Ну, проходи, садись. Я тут борща наварила, настоящего, а не той водички, что ты Дениске скармливаешь. Мужику мясо нужно, навар, чтоб ложка стояла! А у тебя в холодильнике мышь повесилась — одни йогурты да трава какая-то.
Карина стояла у входа, не в силах сделать шаг. Ее взгляд метался от грязной плиты к горе картофельных очистков, сваленных прямо на столешницу из искусственного камня. Но страшнее всего было осознание того, что эта женщина, искренне считающая себя благодетельницей, только что уничтожила её личное пространство.
— Валентина Петровна, — голос Карины дрожал от напряжения, но она старалась держать себя в руках. — Зачем вы трогали мои вещи? Кто дал вам право рыться в моих ящиках и выбрасывать то, что куплено не вами?
Свекровь отложила половник, вытерла руки о передник и повернулась к невестке всем корпусом, уперев руки в широкие бока. Взгляд её маленьких глаз стал колючим и назидательным.
— А кто о вас позаботится, если не мать? — заявила она тоном, не терпящим возражений. — Я как зашла в спальню, так чуть не задохнулась! Химия сплошная! Вонь стоит, как в лакокрасочном цеху. Ты же молодая баба, Карина, тебе рожать скоро. А ты себя чем мажешь? Я почитала эти ваши этикетки — там же ни одного русского слова! Сплошные яды! Парабены, сульфаты, черт знает что еще. Ты хочешь, чтобы у Дениса дети зеленые родились?
— Это люксовая косметика! — выкрикнула Карина, чувствуя, как кровь приливает к лицу. — Там каждый крем прошел дерматологический контроль! Это не яды, это уход! Один крем для лица стоил двадцать тысяч рублей! Вы понимаете? Двадцать тысяч! Вы выкинули в мусорку половину нашей с Денисом зарплаты!
Валентина лишь пренебрежительно махнула рукой, словно отгоняя назойливого комара.
— Тьфу ты, дура набитая! Двадцать тысяч за банку жира? Да тебя развели, как лохушку, а ты и уши развесила. Настоящая женщина должна пахнуть чистотой, молоком и тестом, а не этой французской проституцией. Я вот всю жизнь детским кремом мажусь да огурцом лицо протираю — и ничего, кожа как персик. А вы, городские, совсем с ума посходили со своими брендами. Деньги девать некуда? Лучше бы мяса купила нормального или мужу рубашку новую.
В кухню бочком протиснулся Денис
В кухне повисла пауза, нарушаемая лишь бульканьем кипящего варева на плите. Денис, чувствуя поддержку матери, расправил плечи. Он потянулся к хлебнице, отломил кусок черного хлеба и демонстративно сунул его в рот, всем своим видом показывая, что тема закрыта. Для него трагедия жены была лишь бабским капризом, бурей в стакане воды, которая не стоила и выеденного яйца по сравнению с маминым приездом и горячим ужином.
— Карин, ну правда, хватит уже, — прочавкал он, пережевывая горбушку. — Ты ведешь себя как истеричка. Ну выкинули и выкинули. Мать же объяснила — это вредно. Скажи спасибо, что она о нас заботится. Садись лучше, поели, пока горячее. А про деньги... ну, заработаю я тебе на новые банки, раз тебе так приспичило лицо мазать.
Карина смотрела на мужа и чувствовала, как внутри неё что-то умирает. Умирала не любовь — она испарилась еще в тот момент, когда он назвал её коллекцию «мазилками». Умирало уважение. Перед ней стоял не мужчина, с которым она хотела прожить жизнь, а пухлый, довольный подросток, который готов предать кого угодно ради миски супа и материнского одобрения. Его слова про «заработаю» звучали как издевательство — она знала, что его зарплаты едва хватает на погашение кредита за машину, а основной бюджет в доме держался на ней.
— Ты заработаешь? — тихо переспросила она, и в её голосе зазвенел металл. — Ты даже на этот хлеб не заработал, Денис. Ты живешь в моей квартире, ездишь на машине, за которую плачу я, и смеешь говорить мне «скажи спасибо» за то, что меня ограбили в моем же доме?
— Ой, не начинай вот это вот «мое-твое»! — перебила её Валентина, громко стукнув половником по краю кастрюли. Звук вышел гулкий, как гонг перед боем. — Семья у вас одна! И бюджет общий! А ты, девка, слишком много о себе возомнила. Я смотрю, ты совсем от рук отбилась, мужа не уважаешь, старших ни в грош не ставишь.
Свекровь шагнула к плите, сняла крышку с огромной, десятилитровой эмалированной кастрюли, и клуб пара ударил в потолок.
— Хватит языком чесать! — рявкнула Валентина. — Иди сюда. Бери тарелки. Оценишь, как нормальная еда пахнет, может, дурь из башки выветрится. Я тут полдня у плиты стояла, старалась для вас, неблагодарных. Ну! Кому сказала!
Карина вдруг успокоилась. Её трясучка прошла, сменившись ледяным, кристально чистым спокойствием. Это было состояние аффекта, когда мозг отключает эмоции и оставляет только холодный расчет. Она поняла: слова здесь бессильны. Этим людям нельзя ничего объяснить. Они понимают только язык силы, язык разрушения, язык грубой материи.
— Оценить? — переспросила Карина, и на её губах появилась странная, пугающая улыбка. — Вы хотите, чтобы я оценила вашу заботу, Валентина Петровна?
— Хочу! — буркнула свекровь, не заметив перемены в тоне невестки. — Бери половник и разливай. Учись, пока я жива.
— Нет, половник мне не нужен, — мягко сказала Карина.
Она подошла к плите. Валентина посторонилась, самодовольно уперев руки в боки, ожидая, что невестка сейчас признает поражение и начнет накрывать на стол. Карина взяла с крючка две толстые прихватки. Медленно, словно в замедленной съемке, она обхватила ими горячие ручки тяжелой кастрюли.
— Тяжелая... — прошептала она, пробуя вес. Борща там было литров восемь, не меньше. Густого, жирного, наваристого.
— А то! — хохотнула Валентина. — На неделю хватит!
— Да, — кивнула Карина. — Надолго хватит.
Она резко развернулась. Но вместо того, чтобы нести кастрюлю к столу, она прошла мимо опешившего Дениса и вышла в коридор.
— Э! Ты куда потащила?! — крикнула Валентина, но с места не сдвинулась, не понимая происходящего. — Стол-то здесь!
Денис, почуяв неладное, выронил кусок хлеба и бросился за женой.
— Карина! Ты что творишь? Поставь на место! Горячо же!
Карина не отвечала. Она шла уверенным шагом, неся перед собой кастрюлю, как дар богам мести. Она вошла в гостиную. Здесь царил полумрак, разбавленный светом уличных фонарей. Посреди комнаты, сияя белизной в сумерках, стоял гордость Дениса — огромный кожаный диван. Он купил его три месяца назад, взяв кредит на два года, и сдувал с него пылинки. Он запрещал Карине пить кофе сидя на нем, боялся лишний раз сесть в джинсах, чтобы не покрасить кожу. Это был его трон. Его символ успеха.
Карина подошла к дивану вплотную.
— Вот тебе мамина забота, — громко и четко произнесла она.
Денис влетел в комнату в тот самый момент, когда Карина с размаху опрокинула кастрюлю.
Поток густой, кроваво-красной жидкости хлынул на белоснежную кожу. Это было похоже на извержение вулкана. Жирный бульон, куски разваренного мяса, оранжевая зажарка, ломтики свеклы и капусты — всё это с чавкающим звуком обрушилось на элитную мебель. Борщ мгновенно залил сиденья, потек по спинке, забиваясь в складки и декоративные швы. Пар поднялся над диваном густым облаком, моментально наполнив гостиную запахом вареного чеснока.
— А-а-а-а!!! — заорал Денис нечеловеческим голосом, хватаясь за голову. — Ты что?! Ты что наделала?!
Карина отшвырнула пустую, звенящую кастрюлю на пол. Она покатилась по паркету, оставляя за собой жирный красный след.
— Нравится?! — заорала она в ответ, перекрывая вопль мужа. — Нравится запах? Нравится цвет? Это же натуральное! Это же полезное! Никакой химии, Денис! Всё как мама любит!
В дверях застыла Валентина. Увидев, во что превратился диван, она открыла рот, но не смогла издать ни звука. Белая кожа на глазах впитывала свекольный сок, превращаясь в грязное, буро-малиновое месиво. Жир уже начал стекать на пол, подбираясь к светлому ковролину.
— Ты больная... — просипел Денис, глядя на уничтоженную мечту. Его руки тряслись, он порывался кинуться к дивану, но понимал, что спасать там уже нечего. Жир въелся намертво. — Ты сумасшедшая... Это же кожа... Это же сто тысяч...
— Сто тысяч? — Карина шагнула к нему, и он в ужасе отшатнулся, поскользнувшись на капустном листе. — А мои крема стоили полмиллиона! Считай, что мы квиты, дорогой. Или нет... ты мне еще должен.
Она перешагнула через лужу борща и направилась в прихожую, где стоял чемодан свекрови. Сейчас начнется финальный акт этой пьесы, и зрители будут рыдать. Но не от восторга.
В гостиной творился сюрреалистический кошмар. Денис, потеряв всякий человеческий облик, ползал на коленях вокруг испорченного дивана. Он хватал с кресла декоративные подушки и пытался ими промокнуть жирную жижу, но добивался лишь того, что бордовые пятна расползались всё шире, впитываясь в светлую ткань подушек и размазываясь по белой коже еще сильнее. Валентина бегала вокруг него кругами, хватаясь то за голову, то за сердце, и голосила так, словно в квартире покойник, а не испорченная мебель.
— Продукты перевела, гадина! — выла она, глядя на куски мяса, валяющиеся на ковролине. — Столько труда! Столько добра! Дениска, не три, хуже делаешь! Тряпку надо, тряпку мокрую!
Карина смотрела на этот цирк с абсолютным, ледяным равнодушием. Внутри у неё было пусто и звонко, как в выгоревшем поле. Никакой жалости. Никаких сомнений. Только четкий план действий, пульсирующий в висках. Она развернулась на пятках и пошла в прихожую. Там, у шкафа-купе, стоял раздутый, перетянутый скотчем старый чемодан свекрови — матерчатый, грязно-коричневый, набитый под завязку гостинцами и вещами.
Карина схватила его за ручку. Чемодан был тяжеленный, но ярость придала ей сил, которых хватило бы, чтобы сдвинуть с места грузовик. Она рванула его так, что колесики с визгом прочертили полосу на ламинате.
— Ты что удумала?! — Валентина, услышав шум, выскочила в коридор. Её лицо пошло красными пятнами, глаза вылезли из орбит. — А ну не тронь! Там банки с вареньем! Там соленья! Разобьешь!
— Разобью, — спокойно подтвердила Карина, не останавливаясь. Она тащила груз к входной двери, как бурлак баржу. — И варенье, и соленья, и вашу жизнь в моем доме.
Денис появился следом, весь перемазанный в свекольном соке. Его руки были красными, как у мясника, а на дорогой рубашке расплывалось жирное пятно.
— Карина, прекрати этот психоз! — заорал он, пытаясь перегородить ей путь, но опасаясь подойти слишком близко. — Ты сейчас успокоишься, мы всё обсудим! Мама никуда не пойдет на ночь глядя!
— Обсудим? — Карина распахнула входную дверь настежь. В квартиру ворвался прохладный воздух подъезда, смешиваясь с запахом борща и хлорки. — Мы уже всё обсудили, Денис. Ровно в тот момент, когда ты позволил выкинуть мою жизнь в мусоропровод.
Она с размаху толкнула чемодан ногой. Тот, громыхая колесами, перевалил через порог, проехал по инерции пару метров и с глухим стуком врезался в перила лестничной клетки. Слышно было, как внутри что-то хрустнуло и звякнуло — видимо, банки с вареньем не выдержали перегрузок.
— Ах ты ж дрянь! — взвизгнула Валентина и, забыв про диван, кинулась спасать свое имущество. Она выскочила на площадку, причитая над чемоданом. — Там же помидоры! Там же грибочки маринованные!
Карина не теряла времени. С вешалки полетело пальто свекрови — тяжелое, драповое, пахнущее нафталином. Следом в подъезд вылетели растоптанные ботинки, один из которых угодил Валентине в ногу.
— Забирайте, — сказала Карина, глядя на свекровь, которая ползала по бетонному полу, ощупывая бока чемодана. — И чтоб духу вашего здесь не было.
Теперь она перевела взгляд на мужа. Денис стоял в прихожей, растерянный, жалкий, пахнущий чесноком и поражением. Он переводил взгляд с жены на мать, потом на испорченный диван, виднеющийся в проеме гостиной.
— Карин, ну ты чего... — забормотал он, пытаясь включить привычную пластинку примирения. — Ну погорячились и хватит. Мама старая, куда она пойдет? Давай закроем дверь, я всё отмою...
— Ты не понял, — перебила его Карина. Её голос звучал тихо, но каждое слово падало, как булыжник. — Выбор простой, Денис. Либо ты сейчас выходишь за ней и везешь маму на вокзал, в гостиницу, в ад — мне плевать. Либо ты остаешься здесь, берешь тряпку и драишь этот диван до утра, а завтра с рассветом идешь в банк, берешь кредит и возвращаешь мне стоимость каждой выброшенной баночки до копейки. Прямо сейчас, Денис. Я жду уведомления о зачислении.
Денис замер. Он смотрел на жену так, словно впервые видел её. В его глазах, привыкших к покою и комфорту, плескался животный страх вперемешку с бессильной злобой. Он перевел взгляд на мать, которая уже поднялась с колен и теперь стояла на лестничной клетке, прижимая к груди уцелевшую банку с огурцами, как святыню, и беззвучно шевелила губами, посылая проклятия. Потом он посмотрел на свой драгоценный, безвозвратно испорченный диван, с которого на ковер капал остывающий жир.
В этот момент в нем что-то надломилось. Или, наоборот, встало на свои места.
— Ты... ты чудовище, Карина, — выдохнул он, и голос его сорвался на визг. — Ты не женщина. Ты калькулятор бессердечный! Мать к нам со всей душой, а ты... Да подавись ты своими деньгами! Подавись своей квартирой! Ноги моей здесь больше не будет!
Он схватил с вешалки свою куртку, даже не пытаясь попасть в рукава, накинул её на плечи и выскочил в подъезд.
— Мама, пошли! — рявкнул он, подхватывая одной рукой тяжелый, перекошенный чемодан, а другой поддерживая Валентину под локоть. — Нечего нам тут делать. Пусть она тут гниет со своей химией! Мы к тете Любе поедем, там нас людьми считают!
— Иродка! — успела крикнуть напоследок Валентина, грозя кулаком в проем двери. — Бог всё видит! Накажет он тебя, ох накажет! Останешься одна, никому не нужная, со своими банками!
Карина не ответила. Она молча взялась за ручку тяжелой входной двери и с силой толкнула её. Замок щелкнул, отсекая вопли, шарканье ног и грохот чемоданных колес. Наступила тишина.
Она прижалась лбом к прохладному металлу двери и закрыла глаза. Сердце колотилось где-то в горле, отдавая глухими ударами в виски. Руки, которые только что с такой уверенностью вершили правосудие, теперь мелко дрожали. Адреналин, державший её в тонусе последние полчаса, начал отступать, оставляя после себя свинцовую усталость и пустоту.
Карина медленно сползла по двери на пол, прямо на коврик. В квартире стоял густой, тяжелый запах борща — запах, который теперь навсегда будет ассоциироваться у неё с крахом семейной жизни. Но сквозь этот запах, сквозь вонь хлорки из спальни, вдруг пробилось что-то другое. Это было ощущение свободы. Странной, болезненной, но абсолютной свободы.
Она сидела и смотрела в коридор, где валялись грязные следы от ботинок Дениса. Впервые за три года брака она поняла, что этот человек был не просто «маменькиным сынком». Он был посторонним. Пассажиром, который ехал в её вагоне, пока было удобно, тепло и кормили, но который при первой же аварии не просто сбежал, а обвинил машиниста в том, что рельсы кривые.
Он не защитил её. Он даже не попытался понять, почему для неё это было важно. Для него её увлечение, её маленькие радости, её способ чувствовать себя красивой и уверенной — всё это было просто «мазилками», мусором, которым можно пожертвовать ради маминого спокойствия. И эта мысль ранила сильнее, чем потеря денег.
Карина поднялась. Ноги были ватными, но она заставила себя идти. Первым делом она зашла в гостиную. Зрелище было апокалиптическим: белоснежный диван напоминал жертву кровавой резни. Бордовые разводы въелись намертво, капуста засыхала на подлокотниках.
— Ну и черт с ним, — вслух сказала Карина. Голос прозвучал хрипло, но твердо. — Давно хотела велюровый. И синий.
Она прошла к окну и распахнула его настежь. Холодный вечерний воздух ворвался в комнату, сметая удушливый запах вареного сала и чеснока. Городской шум — гул машин, далекие голоса, сирены — показался ей сейчас самой прекрасной музыкой. Это была жизнь. Жизнь, которая продолжалась, несмотря на то, что в её квартире произошла маленькая война.
Затем она пошла в спальню. Туда, где всё началось. Пустой туалетный столик смотрел на неё сиротливо и печально. Карина провела пальцем по чистой поверхности. Ни пылинки. Ни баночки. Стерильно, как в операционной. Валентина добилась своего — она навела «порядок». Но вместе с грязью она вымела из жизни сына и саму себя.
Карина достала телефон. Экран светился десятками пропущенных сообщений от мамы и подруг, но она их проигнорировала. Она открыла банковское приложение. На счету было достаточно, чтобы прожить месяц, но мало, чтобы восстановить коллекцию прямо сейчас.
«Ничего, — подумала она, чувствуя, как внутри разгорается злой, веселый азарт. — Я заработаю. Я куплю всё заново. Каждую банку, каждую палетку. И это будет только моё. Никто больше не скажет мне, что это "химия". Никто не упрекнет меня куском хлеба».
Она зашла на сайт своего любимого магазина косметики и начала кидать товары в корзину. Первый крем. Сыворотка. Тот самый парфюм. Цифра итоговой суммы росла, но вместо страха Карина чувствовала удовлетворение. Это была терапия. Это было обещание самой себе, что больше она никогда не позволит никому обесценивать то, что ей дорого.
В дверь позвонили. Настойчиво, длинно.
Карина вздрогнула. Неужели вернулись? Неужели у Дениса хватит наглости проситься обратно, поняв, что ночевать на вокзале с мамой и банками огурцов — не лучшая перспектива?
Она медленно подошла к глазку. На площадке стоял курьер в желтой форме.
— Доставка пиццы! — крикнул он через дверь. — Оплачено онлайн!
Карина вспомнила, что заказала пиццу еще два часа назад, когда ехала с работы, мечтая об уютном вечере с мужем. Она горько усмехнулась и открыла дверь.
— Спасибо, — сказала она, забирая теплую коробку.
— Приятного аппетита! — улыбнулся парень и побежал вниз по лестнице.
Карина закрыла дверь. На этот раз — на все замки. И на задвижку.
Она прошла на кухню, поставила коробку с пиццей прямо поверх грязной столешницы, сдвинув в сторону картофельные очистки, оставленные свекровью. Открыла крышку. Запах пепперони и расплавленного сыра на секунду перебил запах борща.
Карина взяла кусок, откусила и закрыла глаза. Было вкусно. И самое главное — ей не нужно было ни с кем делиться. Ни пиццей, ни своей жизнью, ни своим пространством.
Она посмотрела на гору грязной посуды в раковине, на заляпанную плиту, на испорченный диван в соседней комнате. Работы предстояло много. Придется вызывать клининг, придется выбрасывать мебель, придется менять замки и, возможно, фамилию. Но это будет завтра.
А сегодня она просто поест. В тишине. В своей собственной, пусть и провонявшей борщом, но свободной квартире.
— За новую жизнь, — прошептала Карина, поднимая кусок пиццы, как бокал, и салютуя своему отражению в темном окне. — И за хорошую косметику. Она того стоит.
Где-то далеко, на улице, завыла сигнализация, но Карина её уже не слышала. Она планировала завтрашний день, и в этом плане не было места ни для Дениса, ни для его мамы, ни для дешевого детского крема…
СТАВЬТЕ ЛАЙК 👍 ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ НА КАНАЛ ✔✨ ПИШИТЕ КОММЕНТАРИИ ⬇⬇⬇ ЧИТАЙТЕ ДРУГИЕ МОИ РАССКАЗЫ