– И не надейся. Все равно не скажу.
Марина вздохнула, устало прикрыв глаза. Она положила вилку на край тарелки с недоеденной запеканкой и посмотрела на падчерицу. Семнадцатилетняя Катя сидела напротив, уставившись в телефон с таким видом, будто за его светящимся экраном разворачивалась как минимум битва за Средиземье.
– Катюш, ну я же просто спросила, – голос Марины звучал ровно, почти безразлично. За два года она научилась прятать раздражение. – Померила платье или нет? До выпускного неделя. Если что не так, успеем ушить или поменять.
– Ничего не надо ушивать, – буркнула Катя, не отрывая взгляда от телефона. – И менять тоже.
– Так ты померила?
– Сказала же, не надейся.
– Это ответ на какой из моих вопросов?
Катя, наконец, соизволила поднять голову. В ее серых, точь-в-точь как у отца, глазах плескался ледяной сарказм.
– Это ответ на все вопросы, которые ты задавала и еще задашь. Он универсальный.
Марина сжала кулаки под столом. Вот ведь… колючка. Отец называл это «переходным возрастом» и «верностью памяти матери». Марина называла это откровенным хамством. Она знала, что не сможет заменить Кате родную маму, Ирину, которая умерла от болезни пять лет назад. Марина и не пыталась. Она просто хотела нормальных, человеческих отношений. Хотя бы на уровне «привет-пока-приятного аппетита».
– Катерина, – вмешался Андрей, отодвигая свою пустую тарелку. – Прекрати. Марина полночи в интернете сидела, выбирала тебе это платье. Хотела как лучше.
– А я просила? – Катя вызывающе вскинула подбородок. – У меня есть вкус, если что. И он не совпадает с… этим.
Она махнула рукой в сторону коридора, где в чехле висело нежно-голубое, почти невесомое платье из шелка. По мнению Марины, идеальное для юной девушки. По мнению Кати, видимо, нечто среднее между мешком из-под картошки и бабушкиной ночной рубашкой.
– А с чем совпадает твой вкус? – не выдержала Марина. – С этими черными балахонами, в которых ты похожа на вдову в депрессии?
– Может, я и есть вдова! – отрезала Катя. – Вдова по нормальной семье.
Воздух в кухне мгновенно стал плотным и вязким. Андрей бросил на жену умоляющий взгляд: «Ну зачем ты начинаешь?» А потом на дочь: «Катя, немедленно извинись!»
– А за что извиняться? За правду? – Катя отодвинула стул с таким грохотом, будто хотела проломить паркет. – Спасибо за отвратительный ужин.
Она демонстративно громко открыла холодильник, достала вчерашний кефир, налила полстакана и залпом выпила.
– Вот, хоть что-то съедобное в этом доме, – процедила она и, не глядя ни на кого, скрылась в своей комнате. Дверь захлопнулась с такой силой, что в серванте звякнула посуда.
Андрей тяжело вздохнул и потер виски.
– Марин, ну прости ее. У нее характер…
– Характер – это когда не любишь оливки или боишься пауков. А это, Андрюша, невоспитанность и жестокость, – Марина начала убирать со стола. Ее руки слегка дрожали. – Я уже не знаю, что делать. Я ей и так, и эдак. Подарок на день рождения – «спасибо, не надо». Предлагаю в кино сходить – «я лучше с подругами». Готовлю ее любимую лазанью – она делает бутерброд с колбасой. Я для нее просто пустое место. Или раздражитель.
– Она ревнует, – Андрей подошел сзади и обнял ее за плечи. – Она боится, что если подпустит тебя, то предаст память Иры.
– Ей семнадцать, Андрей! Не семь! – Марина вырвалась из объятий и с грохотом поставила тарелки в раковину. – Она все прекрасно понимает. Ей просто нравится меня мучить. Нравится видеть, что у меня ничего не получается. И ты… ты ей потакаешь! Вечно ты ее «понимаешь» и «прощаешь».
– А что я должен делать? Выгнать из дома? Наорать? – Андрей тоже начал заводиться. – Она моя дочь! Единственная.
– А я твоя жена! И я тоже тут живу. Но чувствую себя прислугой, которую терпят из милости. Мне это надоело!
Они стояли посреди маленькой кухни, меча друг в друга молнии. Спор был старым, заезженным, как любимая пластинка. Только вот мелодия с каждым разом становилась все более фальшивой и тоскливой.
– Ладно, все, – Андрей первым пошел на попятную. – У меня завтра командировка в Питер на три дня. Давай не будем ссориться.
Он снова обнял Марину, на этот раз крепче. Она уткнулась ему в плечо. Пахло его обычным парфюмом и чем-то неуловимо родным.
– Ты поговори с ней еще раз, – прошептала Марина. – Скажи, что я не враг.
– Поговорю, – пообещал Андрей. – Обязательно поговорю. Ну все, иди отдыхай. Я посуду помою.
Утром Андрей уехал. Квартира погрузилась в звенящую, напряженную тишину. Марина, взяв выходной, решила устроить генеральную уборку. Это был ее способ борьбы со стрессом – до блеска натирать поверхности, будто стирая из жизни все плохое.
Катя вышла из комнаты только к обеду. Угрюмая, заспанная, в своей неизменной черной футболке оверсайз.
– О, чистотой запахло, – протянула она, направляясь к холодильнику. – Папа уехал, можно и развернуться, да?
– Катя, давай хотя бы эти три дня проживем без яда, – попросила Марина, протирая пыль с книжной полки. – Отец просил.
– А что, если он не вернется, мы так и будем жить в мире и согласии? – усмехнулась Катя, доставая банку с маринованными огурцами.
– Не каркай, – машинально ответила Марина. Ей вдруг стало не по себе от этих слов.
– Ладно-ладно, чего напряглась-то? – Катя хрустнула огурцом. – Ты не ответила. Если что, будешь меня воспитывать? Права качать?
Марина повернулась к ней. Катя стояла, прислонившись к дверному косяку, и смотрела на нее с откровенным вызовом. И Марину прорвало.
– Знаешь что, Катерина? Я устала. Просто чертовски устала, – сказала она тихим, но твердым голосом. – Два года я прыгаю перед тобой на задних лапках. Пытаюсь быть другом, наставником, кем угодно. А в ответ получаю только ушаты ледяной ненависти. Я сдаюсь. Все.
– Вот как? – в глазах Кати промелькнуло удивление, смешанное с торжеством. – Наконец-то дошло?
– Дошло. Живи как хочешь. Ешь что хочешь. Одевайся во что хочешь. Ходи куда хочешь. Можешь даже в выпускном платье костер на балконе развести, мне плевать. Только об одном прошу: дай мне спокойно жить в этом доме, который теперь и мой тоже. Перестань отравлять воздух. Просто игнорируй меня, как ты и делала. Но без этих своих театральных выходок. Договорились?
Катя несколько секунд молча смотрела на нее. Она явно не ожидала такой капитуляции.
– Договорились, – наконец кивнула она. На ее губах играла победная улыбка. – Игнор так игнор.
И она действительно замолчала. Следующие два дня прошли в абсолютной тишине. Они пересекались на кухне или в коридоре, но не обменивались ни словом, ни взглядом. Каждая жила в своей вселенной. Марине это поначалу даже нравилось. Никаких уколов, никакой пассивной агрессии. Просто покой. Но к вечеру второго дня тишина стала давящей, неестественной. Она звенела в ушах, заползала под кожу липким холодком.
Вечером третьего дня должен был вернуться Андрей. Марина испекла его любимый яблочный пирог. Аромат корицы и печеных яблок немного развеял гнетущую атмосферу. Даже Катя, выйдя из комнаты, повела носом и на мгновение задержалась на пороге кухни.
– Если хочешь, можешь взять кусок, – сказала Марина, нарушая их молчаливый пакт.
– Спасибо, я подожду отца. Он привезет мне из Питера корюшку, – Катя снова надела маску ледяного безразличия.
– Как знаешь.
Марина налила себе чаю и села за стол с куском пирога. Взглянула на часы. Андрей должен был приехать с минуты на минуту. Поезд прибывал в восемь, сейчас было уже почти девять. Наверное, в пробку попал.
Она доела пирог, вымыла посуду. Посмотрела сериал. Десять вечера. Андрея все не было. Телефон был выключен. Марину начала охватывать легкая тревога. Может, телефон сел? Может, заехал к другу?
В одиннадцать она уже не находила себе места. Ходила из угла в угол, каждые две минуты проверяя телефон.
– Чего мечешься? – раздался за спиной голос Кати. Она стояла в дверях гостиной, скрестив руки на груди. – Боишься, что твой спонсор сбежал?
– Катя, прекрати! – рявкнула Марина. Ее нервы были натянуты до предела. – Отец не отвечает на звонки!
– Ну и что? Может, с мужиками в вагоне-ресторане завис. Он так уже делал.
– Он бы предупредил!
В этот момент зазвонил телефон Марины. Незнакомый номер. Она схватила его дрожащими руками.
– Алло?
– Марина Евгеньевна? – раздался в трубке спокойный мужской голос.
– Да…
– Вас беспокоит дежурный по станции «Московский вокзал», Санкт-Петербург. К нам поступила информация… Простите, вы сидите?
Сердце Марины ухнуло куда-то в пятки. Ноги стали ватными. Она медленно опустилась на диван.
– Говорите.
– Поезд «Сапсан» номер 779, на котором следовал ваш супруг, Андрей Викторович… был вынужден совершить экстренную остановку из-за несчастного случая на путях. Ваш муж… он…
– Что с ним?! – закричала Марина.
– Марина Евгеньевна, он был на перроне, когда поезд уже трогался. Судя по записям с камер, он уронил телефон, потянулся за ним… и оступился. Прямо под колеса… Примите наши соболезнования.
Трубка выпала из руки Марины и с глухим стуком упала на ковер. В ушах звенело. Мир сузился до одной точки на обоях. Несчастный случай… Уронил телефон… Под колеса… Эти слова молотом били по голове, но мозг отказывался их складывать в единую, чудовищную картину.
– Эй, ты чего? – Катя подошла ближе. – Что там сказали? Накосячил где-то? Изменяет?
Марина медленно подняла на нее пустые глаза.
– Катя…
– Что «Катя»? Говори уже!
– Папа… – прошептала Марина. Голос ее сломался. – Папы… больше нет.
Катя застыла. Усмешка медленно сползла с ее лица.
– Ты… врешь, – выдохнула она. – Ты специально это придумала! Чтобы отомстить мне! Чтобы я тебя пожалела! Да?!
– Поезд… он упал под поезд, – Марина смотрела сквозь нее. Слезы текли по щекам, но она их не замечала.
– Врешь! – завизжала Катя. – Врешь!!! Я тебе не верю!
Она бросилась в коридор, схватила свой телефон, начала судорожно набирать номер отца. Гудки. Длинные, безнадежные гудки. Катя набирала снова и снова. Гудки. Гудки. Гудки.
– Он не отвечает… – прошептала она растерянно, оседая на пол. – Он просто не отвечает…
– Он никогда больше не ответит, – глухо сказала Марина.
И тут Катя подняла на нее взгляд. В нем больше не было ни сарказма, ни ненависти. Только вселенский, животный ужас ребенка, который только что понял, что остался совсем один.
– Нет… – она замотала головой. – Нет, нет, нет…
Марина встала, подошла к ней и села рядом на пол. Она не знала, что делать. Обнять? Сказать что-то? Она протянула руку и коснулась плеча Кати. Та вздрогнула, но не оттолкнула ее.
– Зачем ты это говоришь? – зашептала Катя, глядя в стену. – Зачем…
И тогда, повинуясь какому-то внутреннему импульсу, Марина просто обняла ее. Крепко, как обнимала ее в этот самый момент собственная боль. Несколько секунд Катя сидела неподвижно, как каменная. А потом ее тело содрогнулось от беззвучного рыдания. Она уткнулась лицом в плечо Марины, вцепилась пальцами в ее кофту и затряслась, как в лихорадке. Она плакала не как семнадцатилетняя девушка, а как маленькая девочка, потерявшая самого дорогого человека на свете. Плакала отчаянно, захлебываясь слезами и ужасом.
И Марина, сама рыдая, гладила ее по волосам и повторяла одно и то же:
– Тише, моя хорошая… тише… я здесь… я рядом…
Они сидели на полу в тускло освещенном коридоре посреди ночи, две женщины, которых еще вчера разделяла пропасть, а сегодня связало одно на двоих, неподъемное горе. В воздухе все еще витал запах яблочного пирога. Запах дома, которого больше не было.
***
Прошло два месяца. В квартире стало тихо и пусто. Не осталось ни звенящей тишины вражды, ни уютного гула семейной жизни. Просто пустота. Марина разбирала шкаф в спальне. Футболки, рубашки, свитера Андрея. Все пахло им. Она складывала вещи в большие черные мешки – что-то отдать в церковь, что-то просто выбросить.
В комнату заглянула Катя. Она похудела, осунулась. Исчезла вызывающая поза, пропал сарказм из взгляда. Теперь она выглядела просто уставшей.
– Что делаешь? – голос был тихий, ровный.
– Папины вещи разбираю, – так же тихо ответила Марина. – Не могу на них смотреть.
Катя вошла и присела на край кровати. Несколько минут они молчали.
– Вот этот жилет не выбрасывай, – вдруг сказала Катя, указывая на старую, выцветшую джинсовую жилетку с кучей карманов.
– Этот? – удивилась Марина. – Да он же совсем старый.
– Знаю, – Катя взяла жилетку в руки, провела пальцами по потертой ткани. – Он в ней всегда на рыбалку ездил. Говорил, его талисман. Когда он в этой жилетке, всегда клюет. Даже когда ни у кого не клюет.
На ее губах промелькнула тень улыбки. Первая за эти два месяца.
Марина тоже улыбнулась, сквозь подступившие слезы.
– А мне он говорил, что это его счастливая жилетка, потому что он был в ней в тот день, когда мы познакомились. В парке, на выставке собак.
Они обе посмотрели на жилет. Он больше не был просто старой вещью. Он стал мостиком. Хрупким, но настоящим мостиком между двумя их такими разными воспоминаниями об одном и том же человеке.
– Оставь ее. Пожалуйста, – попросила Катя.
– Конечно, – кивнула Марина и аккуратно положила жилетку на подушку.
Катя встала и пошла к двери. Уже взявшись за ручку, она обернулась. В ее глазах было что-то новое. Недоверие еще не ушло, но уже пробивалось что-то другое. Понимание. И общая, на двоих, боль.
– Марин… – она запнулась, будто пробуя имя на вкус. – Может, чаю? У меня печенье есть. Шоколадное.