– Мама, всё. Это был последний раз.
Ольга стояла в дверях, скрестив руки на груди. Её лицо, обычно мягкое и улыбчивое, сейчас походило на гранитную маску. Рядом с ней растерянно переминался с ноги на ногу её муж, Дима.
– Оленька, ты о чём? – Антонина Петровна растерянно захлопала ресницами, пытаясь изобразить невинность. На кухонном столе, как улика, лежала полупустая пачка сосисок «Сливочных» и пустая банка из-под горошка.
– Я о чём? О том, что я просила. Не давать детям всякую дрянь! Мы договорились! – голос Ольги зазвенел от сдерживаемого бешенства. – У Пашки сыпь пошла после твоих «деликатесов» в прошлый раз! А у Машки живот крутило. Но тебе же плевать. Главное, чтоб баба Тоня была хорошая, добрая, а мама Оля – злая мегера, которая детей морковкой кормит.
– Да что будет от одной сосиски? – всплеснула руками Антонина Петровна. Её обиженное лицо тут же налилось краской. – Мы вас вообще на манке с киселем растили, и ничего, вон какие вымахали! А вы со своей брокколи с ума посходили. Дети мясо хотят, а не траву жевать.
– Мама, это мои дети, – отчеканила Ольга. – И я решаю, что они едят, во сколько ложатся спать и какие мультики смотрят. А ты, когда сидишь с ними, просто подрываешь мой авторитет. И ладно бы только это! Вчера приходим – Машка носится в одиннадцать вечера, хотя в девять должна спать. Пашка в планшете сидит, хотя его лимит – час в день. А на мой вопрос «почему?» ты мне что ответила?
Антонина Петровна поджала губы и отвернулась к окну.
– «Они же просили», – с убийственной точностью спародировала её голос Ольга. – Они всегда просят! На то и есть взрослые, чтобы говорить «нет»! Но ты хочешь быть для них феей-крестной, а я, значит, злая мачеха? Спасибо, родная мама!
– Ну хватит тебе, Оль, – не выдержал Дима. – Антонина Петровна же из лучших побуждений.
– Лучшие побуждения скоро доведут меня до нервного срыва, Дим! – Ольга повернулась к мужу, и в её глазах блеснули слезы. – Ты на работе целыми днями, а я с ними! Я потом два дня успокоить не могу, в режим вернуть! Ты знаешь, чего мне стоит этот режим?! Это мой сон, мои нервы, моё спокойствие! А мама приходит раз в неделю, всё рушит, и с чувством выполненного долга уезжает к себе.
Она снова вперила взгляд в мать.
– Так вот, мама. Хватит. Няню я нашла, с понедельника выходит. Тебя я больше с детьми оставлять не буду. И вообще... Давай сделаем паузу.
Антонина Петровна обернулась. Её лицо побелело.
– Какую еще паузу?
– Обычную, – устало сказала Ольга. – Я тебе позвоню. Когда-нибудь. Когда почувствую, что снова готова тебя видеть и не орать.
– Ты... ты что, запрещаешь мне с внуками видеться? – в голосе Антонины Петровны зазвучал неподдельный ужас.
– Да, – безжалостно подтвердила Ольга. – Именно это я и делаю. Пока что – да. Потому что я устала бороться с тобой за собственных детей. Всё. Дим, пошли. Дети, быстро обуваться!
Пашка и Маша, до этого тихо игравшие в коридоре, подскочили.
– А бабушка Тоня? – пискнула Маша.
– Бабушка Тоня сегодня с нами не поедет, – ледяным тоном ответила Ольга, подхватывая дочку на руки.
Антонина Петровна смотрела на них, как на предателей. Её губы дрожали.
– Оля... Доченька... Ну зачем так? Я же люблю их...
– Вот и люби на расстоянии, – бросила Ольга через плечо. – Так безопаснее. Для их здоровья и моей психики.
Щелкнул замок. На лестничной площадке стихли шаги и детские голоса. Антонина Петровна осталась одна в гулкой тишине квартиры, наполненной запахом вареных сосисок и предательства.
***
Первая неделя была похожа на ломку. Антонина Петровна ходила из угла в угол по своей двухкомнатной квартире, натыкаясь на забытые игрушки и детские рисунки на холодильнике. Рука сама тянулась к телефону, но Ольга сбрасывала звонки. Дима один раз ответил, пробубнил что-то невнятное про «Оля пока не готова» и тоже перестал брать трубку.
Антонина Петровна пекла пироги и варила борщи, забывая, что готовит теперь только на себя. Горы еды тухли в холодильнике. Она пересмотрела все сериалы, перечитала все журналы. Тишина в квартире давила, звенела в ушах.
Она привыкла, что её жизнь вращается вокруг внуков. Она была нужна. Её ждали. Теперь её выкинули из этой орбиты, как отработанную ступень ракеты.
– Я же лучше знаю, – бормотала она, протирая пыль с рамки, где улыбались Пашка и Маша. – Я же мать, я Ольку вырастила! Ну не померла она от манной каши. А эти – фитнес-браслеты, шагомеры, калории считают... Тьфу! Детство у детей отбирают.
На второй неделе она не выдержала. Напекла блинчиков с творогом – Пашкиных любимых – и поехала к дочкиному дому. Час просидела на лавочке у подъезда, высматривая знакомые окна. Никого. Позвонила в домофон. Тишина. Ольга, видимо, отключила звук. Униженная, с остывающими в контейнере блинчиками, она поплелась домой.
А потом ей в голову пришла идея. Дикая, сумасшедшая, но от этого еще более притягательная.
Она шла мимо школы, куда с этого года пошел Пашка. Огромное типовое здание из желтого кирпича, гул детских голосов, доносящийся из открытых окон. И на двери, приклеенное скотчем, объявление, написанное от руки корявым почерком: «В школу СРОЧНО требуется уборщица служебных помещений. График с 14:00 до 20:00».
Антонина Петровна замерла. Сердце заколотилось, как пойманная птица.
С двух до восьми. Это значит... это значит, она будет здесь, когда закончатся уроки. Когда Пашка пойдет на продленку. Она будет видеть его. Каждый день.
Не раздумывая, она оторвала с объявления номер телефона и тут же набрала. Трубку взяла уставшая женщина с прокуренным голосом.
– Завхоз, слушаю.
– Здравствуйте, я по объявлению, насчет уборщицы...
– Паспорт, трудовая есть? Медкнижка? – без предисловий спросила женщина.
– Да, всё есть.
– Завтра к девяти утра подходите в сто шестнадцатый кабинет. Нина Васильевна.
На следующий день Антонина Петровна, надев самое приличное платье, явилась в школу. Нина Васильевна оказалась той самой женщиной с уставшим голосом. Она бегло пролистала документы, окинула Антонину Петровну оценивающим взглядом.
– Пенсионерка, значит. Ну и ладно. Пенсионерки – самые ответственные. Зарплата двадцать две тысячи. Минус налоги. Участок – первый этаж, рекреация и восемь кабинетов. Форму выдадим. Справитесь?
– Справлюсь, – твердо сказала Антонина Петровна.
– Ну и отлично. Приступайте с завтрашнего дня. Инвентарь вон в той каморке под лестницей.
Так Антонина Петровна, еще недавно считавшая себя главой клана и главным экспертом по воспитанию, стала тетей Тоней, школьной уборщицей.
Первые дни были адом. Спина после шести часов возни с грязной тряпкой и тяжелым ведром отказывалась разгибаться. Руки пахли хлоркой. Но она терпела. Потому что в полтретьего, когда в коридоре начиналась суматоха, она, прячась за приоткрытой дверью своей каморки, видела его. Пашка! В смешной синей жилетке, с огромным рюкзаком, он выбегал из класса и несся в столовую с друзьями. Он смеялся. Он был живой и настоящий, не на фотографии.
Антонина Петровна чувствовала, как по щекам текут слезы. Она видит его. Она рядом.
***
Она быстро освоилась. Научилась быть невидимой. Синий халат и швабра делали её частью интерьера. Дети пробегали мимо, не замечая, учителя кивали рассеянно. Она была «тётя уборщица», пустое место.
Зато она знала всё. Знала, что Пашка подрался с Витькой из первого «Б», и у него теперь маленькая царапина на скуле. Знала, что он получил пятерку по математике и хвастался ею на продленке. Знала, что он обожает школьные сосиски в тесте и всегда берет две. Ольга бы пришла в ужас.
Иногда, когда в коридоре никого не было, она делала маленькие диверсии. Подкладывала на подоконник, мимо которого Пашка бежал в раздевалку, шоколадный батончик. Или маленькую машинку. Пашка находил, удивленно озирался и совал находку в карман. Антонина Петровна, наблюдая из-за угла, чувствовала себя доброй волшебницей.
Однажды вечером, моя пол в коридоре, она увидела Ольгу. Та пришла забирать Пашку. Антонина Петровна нырнула в ближайший класс и затаилась. Сердце колотилось.
– Мам, а можно мне завтра еще один кружок? По робототехнике? – услышала она звонкий голос внука.
– Паш, у тебя и так три кружка. И домашка. Ты не успеешь.
– Успею! Ну пожалуйста! Там так классно!
– Нет, Павел. И это не обсуждается.
Антонина Петровна сжала кулаки. «Дура, – подумала она зло. – Ребенок же просит! К знаниям тянется! А она ему – нет! Ей же легче, чтоб он дома сидел, под присмотром. Эгоистка».
Она почти выскочила в коридор, чтобы высказать всё, что думает. Но вовремя остановилась. Нет. Нельзя. Она тётя Тоня, уборщица. У неё нет права голоса.
Эта мысль была горькой, как полынь.
Конфликт разразился через месяц. На город опустилась промозглая осень с ледяными дождями и ветром. Дети в школе начали кашлять и чихать. Пашка тоже пришел какой-то вялый. Антонина Петровна заметила это сразу. У него были слишком блестящие глаза и красные щеки.
На продленке он не бегал, а сидел в уголке и читал книжку. Когда пришло время уходить, он вышел в коридор бледный, как полотно.
– Бабуль, а можно мне в медпункт? – обратился он к пожилой вахтерше. – Голова болит.
– Милок, так медсестра до трех только, – развела руками та. – Ты мамке позвони, пусть заберет тебя.
– Она только через час сможет…
Антонина Петровна мыла пол в конце коридора. Она всё слышала. И материнское сердце не выдержало. Бросив швабру, она решительно подошла к внуку.
– Что случилось, мальчик? – спросила она нарочито чужим голосом.
Пашка поднял на неё мутные глаза.
– Голова кружится.
Антонина Петровна приложила ладонь к его лбу. Горячий.
– У тебя температура. Сильная. Ну-ка, сядь вот здесь.
Она усадила его на банкетку, достала из кармана халата телефон и набрала номер Ольги.
– Слушаю, – раздался в трубке резкий голос дочери.
– Оля, это мама.
На том конце провода повисла тяжелая пауза.
– Что тебе нужно? Я же просила не звонить.
– Оля, не кричи, – как можно спокойнее сказала Антонина Петровна. – Тут Паша… Ему плохо. У него жар.
– Откуда ты знаешь? – в голосе Ольги прозвучало недоумение и тревога.
– Я в школе. Приезжай скорее, его надо забрать. Он совсем бледный.
– В какой школе? Мама, ты что там делаешь?! – Ольга почти кричала.
– Просто приезжай. Быстро.
Она отключилась. Через пятнадцать минут, нарушая все правила, в школьный двор влетел Ольгин кроссовер. Из него выскочила растрепанная Ольга и её муж Дима. Они ворвались в холл.
– Где он?! – Ольга огляделась и увидела сына на банкетке. Рядом с ним, в синем халате уборщицы, с ведром и шваброй у ног, стояла её мать.
– Мама?! – выдохнула Ольга, и в её голосе смешались ярость, шок и недоумение. – Что это значит? Ты… ты устроилась сюда уборщицей?!
– А как мне еще было их видеть? – спокойно ответила Антонина Петровна. – Ты же мне запретила.
– Ты ненормальная! – зашипела Ольга, стараясь говорить тише, чтобы не привлекать внимание вахтерши. – Ты шпионишь за нами! Преследуешь! Это… это дно!
– Я не преследую, я работаю! – в голосе Антонины Петровны зазвенел металл. – И в отличие от тебя, вижу, что твой сын больной по коридорам шатается! У него лоб горит, а ты бы еще час его тут мариновала!
– Ты не имела права звонить! Учительница бы позвонила! – Ольга была багровой от гнева.
– Она бы позвонила, когда он уже в обморок упал бы! – не сдавалась Антонина Петровна.
– Оля, Тоня, прекратите! – вмешался Дима. Он подошел к Пашке, потрогал его лоб. – Да, горячий. Поехали домой, сынок. Оль, забирай его.
Ольга подхватила сына на руки и понесла к выходу. Но у самой двери обернулась. Её взгляд был полон яда.
– Чтобы завтра же тебя здесь не было. Увольняйся. Ты опозорила и себя, и меня.
Антонина Петровна смотрела ей вслед. И вдруг плотина прорвалась.
– А ты?! Ты не опозорила себя, когда родную мать от внуков отлучила?! – её голос сорвался на крик. – За сосиску! За дурацкую сосиску! Ты меня вышвырнула из своей жизни, как будто я мусор! Как будто я чужой человек!
Ольга замерла.
– Я лучше полы мыть буду, но буду знать, что они рядом, что они живы и здоровы! – плакала Антонина Петровна, размазывая слезы по лицу. – Чем сидеть в своей пустой квартире и выть в подушку, потому что моя единственная дочь решила, что я опасна для её детей! Ты хоть представляешь, каково это?!
Дима осторожно закрыл за Ольгой и сыном входную дверь и подошел к теще.
– Антонина Петровна, успокойтесь. Ну что вы…
– Не могу я успокоиться, Дима! – она всхлипывала, как ребенок. – Не могу! Она не понимает… Она думает, это игра, каприз. А я без них жить не могу. Просто не могу.
Он неловко похлопал её по плечу.
– Понимаю. Сильно вы, конечно, придумали… Поезжайте домой, Антонина Петровна. Отдохните. Я поговорю с Олей.
Он ушел. Антонина Петровна осталась стоять посреди гулкого холла. Рядом сиротливо стояло её ведро. На грязной воде плавали осенние листья, занесенные детскими ногами.
***
Всю дорогу домой Ольга молчала, вцепившись в руль. Пашка спал на заднем сиденье, укрытый Диминой курткой.
– Сильно, конечно, Антонина Петровна придумала, – нарушил наконец тишину Дима. – Прямо сцена для сериала.
– Не смешно, – отрезала Ольга. – Это унизительно. Для всех.
– Оль, – мягко сказал Дима. – Посмотри с другой стороны. Твоя мама, женщина с высшим образованием, уважаемый человек... пошла мыть полы. Не в контору села бумажки перебирать, не к соседке в гости ходить. Полы. В школе. Только чтобы одним глазком видеть внуков. Это не унижение. Это, знаешь ли, любовь. Может, и больная, и неправильная, но огромная.
Ольга молчала, но хватка на руле ослабла.
– Ты её отрезала совсем. Жестко. А она не может без них. Ты ей воздух перекрыла, а она нашла, как дышать через трубочку. Да, способ дикий. Но ты понимаешь уровень отчаяния?
Ольга вздохнула. Вздох был длинный, рваный.
– Понимаю, – тихо сказала она. – Но и ты меня пойми. Я просто хотела, чтобы меня услышали. Чтобы мои правила уважали. Чтобы я была главной мамой для своих детей.
– Тебя услышали, Оль, – усмехнулся Дима. – Громче некуда. Так услышали, что человек в уборщицы пошел. Может, хватит уже?
Через пару дней Ольга, забрав детей из школы и садика, свернула к дому матери. Та открыла не сразу. Вид у неё был уставший и постаревший.
– Привет, мам.
– Привет.
Дети, увидев бабушку, с радостными воплями бросились к ней на шею. Антонина Петровна обнимала их, зарываясь лицом в их волосы, и плакала.
– Мам, – сказала Ольга, когда первые эмоции улеглись. – Ты уволилась?
– Нет, – Антонина Петровна покачала головой. – Заявление написала, но Нина Васильевна попросила две недели отработать. Замены нет.
– Ясно.
Они помолчали. Пашка уже тащил бабушку в комнату, показывать свои новые конструкторы.
– Мам… – Ольга сглотнула. – Пошли к нам на ужин. Сегодня. Блинчики сделаю.
Антонина Петровна подняла на неё глаза. В них была и надежда, и застарелая обида.
– С капустой сделаешь? – спросила она тихо. – Пашка их любит.
– Сделаю, – кивнула Ольга. – И с капустой. И с творогом. И даже сосиску тебе сварю. Одну.
Она не улыбалась. Но это было первое теплое слово за последний месяц. И оно стоило шестидесяти часов мытья полов в школьных коридорах.