Квартира была тихой, как склеп. Не считая равномерного гула кондиционера, поддерживающего вечную прохладу, и едва уловимого шипения аквариума с ядовитыми рыбами-фугу в углу гостиной. Но в спальне близняшек, Алисы и Агаты, царила буря.
Они лежали каждая на своей белоснежной кровати-лодке, разделенные шелковым полупрозрачным пологом, и смотрели в один потолок с мерцающей подсветкой, имитирующей звездное небо. Им было по шестнадцать, и они ненавидели всё: этот замкнутый мир пентхауса на сороковом этаже, охраняемый хуже тюрьмы, друг друга за то, что та — точное отражение, и особенно — ночь, которая не приносила сна.
— Я слышу, как бьется твое сердце, — сказала Алиса, не поворачивая головы. Ее голос был плоским, как лезвие.
— Это не сердце. Это мысли. Они стучат, — отозвалась Агата. — Хочешь, позовем кого-нибудь? Пусть читают нам вслух. Или споют.
— Надоело. Все они говорят, как роботы. Боятся.
Они помолчали. Страх — это был тот воздух, которым они дышали с детства. Страх отца, Антона Викторовича, чье имя произносили шепотом и с заглавной буквы. Страх чужих. Страх выйти за пределы «безопасной зоны». Страх, парадоксальным образом, порождал всепоглощающую скуку, которая в ночи превращалась в зудящую, невыносимую тоску.
Дверь приоткрылась без стука. Вошла Варя. Новая служанка. Всего месяц как в доме. Маленькая, тихая, с большими серыми глазами, которые казались неприлично внимательными для прислуги. Она несла поднос с двумя стаканами теплого молока с кардамоном — ритуал, назначенный личным врачом.
— Молоко, барышни, — ее голос был похож на шелест страниц старой книги.
— Оставь и уходи, — буркнула Агата.
— Отец велел, чтобы вы выпили при мне.
Алиса села, ее идеальное лицо исказила гримаса раздражения.
— Мы не дети! И это молоко не помогает. Ничто не помогает. Здесь душно. Здесь мертво.
Варя поставила поднос на туалетный столик из черного мрамора. Вместо того чтобы уйти, она замерла, глядя то на одну, то на другую. Ее взгляд был не раболепным, а… изучающим.
— Сон — он как птица, — сказала она вдруг, негромко. — Его нельзя позвать, если руки сжаты в кулаки от злости.
Близняшки переглянулись. Служанки с ними не философствовали.
— Что ты несешь? — усмехнулась Агата, но в ее голосе проснулся интерес.
— У меня… есть одна вещь. Очень старая. От моей бабки-полесской. Она говорила, что это отгоняет ночные кошмары и приманивает сон. Но… это не для роскошных спален. Это просто.
Алиса подняла бровь. Вызов был принят.
— Покажи.
— Отец не велел пускать чужие предметы, — машинально сказала Агата.
— Отец спит. Или считает деньги. Покажи.
Варя вынула из кармана своего простого платья нечто завернутое в льняной платок. Развернула. Лежала грубая глиняная свистулька в виде птицы, раскрашенная потускневшей синей и желтой краской.
— И что? — разочарованно протянула Алиса.
— Нужно выйти на воздух. Лучше — на землю. И свистнуть. Три раза. И рассказать птице самое тяжелое, что на душе. А потом отпустить ее, то есть мысль, с этим свистом.
Обе девушки расхохотались. Звук был резким, лишенным радости.
— На землю? Ты в своем уме? Нас никто не выпустит ночью. Да и днем-то только во двор с охраной.
— Я знаю посты, — тихо сказала Варя. Ее серые глаза в полумраке казались почти серебряными. — Я месяц тут. Я заметила смену в три ночи. На пять минут открывается калитка у зимнего сада для проверки периметра. Охранники курят. Мы можем проскользнуть.
Это было уже не просто странно. Это было безумием. Преступлением против свода правил Дома. Но в этом безумии сквозил глоток того самого, запретного воздуха — воздуха свободы и риска, которого им так не хватало.
«Почему бы и нет?» — прочитала Алиса в глазах сестры. Вызов отцу, скуке, своей затворнической жизни. Даже если это детские бредни.
В три ночи, одетые в темные спортивные костюмы (роскошь, которую они ненавидели), они, как тени, крались за Варей по глухим служебным коридорам. Служанка вела их с уверенностью опытного диверсанта. Сердце бешено колотилось, но это был совсем другой стук — не от бессильной злости, а от адреналина.
Они проскользнули в зимний сад, пахнущий влажной землей и орхидеями, мимо спящих под камерами охранников (Варя как-то знала слепые зоны), и вот — скрипнула потайная калитка для персонала. И они вышли. Не на балкон, не на террасу, а на настоящую землю. Вернее, на узкую полоску газона за домом, у забора. Ночь была теплой, пахло сиренью и асфальтом после недавнего дождя. Они вдохнули полной грудью, и воздух обжег легкие своей реальностью.
— Быстрее, — прошептала Варя, вкладывая свистульку в руку Алисе.
Та взяла нелепый глиняный комочек. Посмотрела на сестру. Агата кивнула, и в ее глазах было нечто новое — азарт.
Алиса поднесла свистульку к губам и дунула. Звук вышел тонким, чистыми, пронзительным, совсем не похожим на все, что их окружало. Она зажмурилась и прошептала: «Я боюсь, что никто никогда не полюбит меня настоящую. Только мое лицо, мое имя и страх перед отцом». И снова свистнула.
Потом взяла Агата. Ее свист был чуть ниже. «Я ненавижу зеркала, потому что вижу в них не себя, а ее. И я не знаю, кто я», — выдохнула она и отдала свистульку Варе.
Варя взяла игрушку, посмотрела на нее с нежностью, а потом подняла глаза на близняшек.
— А теперь самое главное, — сказала она, и ее голос вдруг утратил оттенок служения, став твердым и взрослым. — Вы рассказали свою боль птице. А птица умеет летать через любые заборы. Запомните этот звук. И этот клочок земли под ногами. Вы думаете, вы в плену у отца? Нет. Вы в плену у своего страха и скуки. И только вы можете себя отпустить. Как эту мысль.
Она резко размахнулась и швырнула свистульку через высокий забор, в темноту. Та разбилась с тихим звоном где-то вдалеке.
В ту же секунду сработала сигнализация. Замигали прожектора. Раздались крики охраны. Но странно — близняшки не испугались. Они стояли, держась за руки, и смотрели туда, куда улетела глиняная птица. Их сердца бились в унисон, но уже не от ярости или страха, а от какого-то щемящего, нового чувства. Было ощущение, что вместе с тем свистом из них вырвалось что-то тяжелое и каменное.
Их, конечно, нашли. Вернули в пентхаус. Антон Викторович, бледный от гнева, устроил разнос. Варю уволили мгновенно, ее вещи вынесли, а саму ее увезли на служебном лифте для персонала. Девушкам запретили даже подходить к окнам на неделю.
Но что-то изменилось. В ту ночь, вернувшись в свою стерильную спальню, они не стали ложиться каждая на свою кровать. Алиса подошла к окну, уперлась лбом в холодное стекло.
— Знаешь, — сказала она. — Там, внизу, где упала та птица… Там, кажется, детская площадка. Я увидела горку.
— А я качели, — отозвалась Агата, стоя рядом. — Завтра… Завтра попросим отца отправить нас учиться за границу. Вместе. Но в разные университеты.
— Да. Вместе. Но в разные.
Они легли спать уже под утро. И уснули почти мгновенно, без снотворного, без молока, без счетов овец. Они уснули с одним и тем же странным сном: о глиняной птице, которая, разбившись, не умерла, а обернулась настоящей и улетела в темное, бесконечно глубокое небо, унося с собой их отражения.
А Варя, выйдя из лифта в подземном гараже, села в скромную иномарку. На пассажирском сиденье ждал мужчина в очках.
— Ну как? — спросил он, заводя двигатель.
— Семя проросло, — тихо ответила Варя, глядя в боковое зеркало, где отражалась башня-крепость. — Они впервые сделали что-то сами. И предали его правила. Крошечный бунт. Но с этого начинается все. Отец потеряет их. Не сегодня, так завтра. Они уже не его.
Она достала из кармана платок, развернула его. На ладони лежала вторая, точно такая же глиняная свистулька.
— Следующий визит — к его сыну от первой жены. У того, говорят, бессонница похлеще.
Машина тронулась и растворилась в ночном потоке, оставляя за собой неприступную цитадель, в окнах которой на сороковом этаже, наконец-то, погас свет.
Машина скользнула в ночной поток, оставив позади ослепляющую огнями башню. Варя, откинувшись на сиденье, смотрела, как в боковом зеркале ее отражение сливается с отражением небоскребов.
— «Семя проросло», — повторил водитель, мужчина в очках, которого звали Лев. Его пальцы постукивали по рулю. — Поэтично. А что на деле? Две избалованные девчонки вышли ночью попить шампанского на травку. Завтра одумаются и побегут каяться к папочке.
— Нет, — возразила Варя, не отрывая взгляда от окна. Ее голос был тихим, но в нем не было и тени сомнения. — Они не пили шампанского. Они выдохнули свою боль в глиняную свистульку. А потом увидели, как я швырнула ее через забор. Первый раз в жизни они увидели, как кто-то сознательно разрушает что-то «данное», даже если это ерунда. Они увидели акт свободы. И совершили его сами, ослушавшись. Это не шампанское, Лев. Это прививка.
Лев хмыкнул, но больше не спорил. Он знал: у Вари был нюх на трещины в, казалось бы, монолитных фасадах. Именно она три года назад под видом массажистки вошла в доверие к жене криминального авторитета «Семена», и через полгода тот сдал все схемы Антона Викторовича конкурентам, спасая свою семью от «неизлечимой болезни», которую ему мастерски подсунула Варя.
Она была архитектором распада. Ее оружием было не железо, а слабости. Страхи. Скука. Недовольство. Она находила трещинку в душе и вставляла в нее тончайшее лезвие — надежду на нечто иное. А потом наблюдала, как надежда, расширяясь от дыхания жертвы, раскалывает камень изнутри.
— Следующая цель — Максим, — сказала Варя, наконец отворачиваясь от окна. Она достала планшет, на экране которого светилось досье. — Сын от первого брака. Двадцать пять лет. Официально — управляющий одним из отцовских ночных клубов. Неофициально — правая рука и потенциальный наследник. Аналитики пишут: «Холоден, расчетлив, беспощаден. Лоялен отцу на 100%».
— Звучит как несокрушимая крепость, — заметил Лев.
— Все крепости имеют фундамент, — Варя увеличила на экране фото. На нем был молодой человек с жестким, словно высеченным из гранита лицом и глазами, в которых читалась усталость, не свойственная его возрасту. — Посмотри на эти тени под глазами. Бессонница. Хроническая. Тяжелее, чем у сестер. Отец гордится его «стальными нервами». Но сталь от постоянного напряжения становится хрупкой. Нужно понять, что не дает ему спать. Не страх, не скука… Что-то другое.
---
Максим Викторович действительно не спал. Он стоял в своем кабинете с панорамным видом на ночной город, но не видел его. Перед ним на столе лежали распечатки: сводки, цифры, отчеты о «нестандартных ситуациях». Все было чисто. Слишком чисто. Клуб приносил доход, персонал был лоялен, конкуренты не лезли. Отец был доволен.
Именно это его и бесило.
Его бессонница была иного свойства. Не тоска затворника, как у сестер, а зуд нереализованности. Он был наследником империи, построенной на крови и риске, но его уделом были балансовые отчеты и разборки с пьяными посетителями. Отец держал его на коротком поводке, приучая к дисциплине, как когда-то приучал самого себя. Но времена изменились. Максим чувствовал, что может больше. Что готов на большие игры. Но каждое его предложение, каждый смелый план отец отвергал с одной и той же фразой: «Не время. Держи то, что есть».
Это «держи» душило его, как удавка. Он просыпался среди ночи от собственного скрежета зубов, сжимая кулаки от бессильной ярости. Снотворное не помогало. Алкоголь притуплял остроту, но наутро делал только хуже. Ему нужен был выход. Прорыв. Или взрыв.
На следующее утро в клубе появилась новая сотрудница. Ее звали Вера. Она пришла на место уволенного за грубость администратора. Рекомендации безупречные, из дорогого отеля в Дубае. Внешне — спокойная, компетентная, с мягкой улыбкой и внимательным взглядом. Она быстро навела порядок в хаосе бронирований и капризов VIP-гостей. Максим, проверяя работу, остался доволен.
Через неделю он задержался после закрытия, проверяя кассу. В зале, пахнущем сигаретным дымом и дорогим парфюмом, царила звенящая тишина. Вера подошла к нему с папкой.
— Максим Викторович, извините за беспокойство. Я заметила кое-что в системе закупок барного склада. Кажется, есть перекос. Можно показать?
Он кивнул, раздраженно. Еще одна проблема. Но когда Вера начала говорить, ее анализ оказался настолько четким, а предложенные решения — настолько дерзкими и эффективными, что он отложил папку и внимательно на нее посмотрел.
— Откуда вы это знаете? Это… выходит далеко за рамки обязанностей администратора.
— Я люблю порядок, — просто ответила она. — А беспорядок часто возникает не на пустом месте. Он кому-то выгоден. Например, менеджеру по закупкам, который закладывает в смету лишние 15%, делясь с поставщиком.
Максим знал об этой схеме. Отец знал и закрывал на это глаза, потому что менеджер был ему чем-то обязан. «Мелочь, не стоит нервов», — сказал он тогда.
— И что вы предлагаете? — спросил Максим, в голосе которого прозвучал вызов. Он смотрел, как она не отводит глаз.
— Уволить его. Немедленно. Взять поставки под прямой контроль. И расширить ассортимент редкими сортами виски, которые сейчас в тренде. Риск окупится втройне. Но для этого нужно действовать быстро и без оглядки.
«Без оглядки». Эти слова прозвучали для Максима как заветная мелодия.
— Отец не одобрит резких движений, — сказал он, скорее себе, чем ей.
— А вы спрашивали? — мягко спросила Вера. — Иногда, чтобы получить одобрение, нужно сначала показать результат.
В ту ночь Максим снова не спал. Но уже не от бессилия. В голове крутился четкий, смелый план. Он звонил поставщикам, сверял цифры, строил графики. Адреналин бил в виски. Он чувствовал вкус настоящего дела.
На следующий день, не сказав ни слова отцу, он уволил менеджера, изменил схему закупок и запустил новую рекламную кампанию. Риск был, но расчет, предложенный Верой, оказался безупресен.
Через две недели клуб побил все рекорды выручки. Отец, просматривая отчет, хмыкнул: «Молодец. Держи теперь эту планку». И снова это «держи». Но теперь оно резало иначе. Потому что Максим почувствовал вкус победы, одержанной самостоятельно.
Он стал все чаще обсуждать с Верой дела. Ее ум был острым, стратегическим. Она не льстила, не боялась спорить. Как-то раз, уже под утро, за чашкой кофе в опустевшем клубе, он спросил:
— Вера, а тебе не страшно? Предлагать такие вещи. Я мог и уволить тебя на месте за такую наглость.
— Страшно — это когда стоишь на месте, — ответила она, глядя на него своими спокойными серыми глазами. — Когда видишь потенциал и не можешь его использовать. У вас есть все, чтобы строить империю, а не просто сторожить чужую. Разве нет?
Она попала в самую точку. В ту самую трещину. Максим замолчал. Он смотрел на спящий город за стеклом, который казался полем битвы, а не декорацией.
— Отец… он не отпустит.
— Никто никого не отпускает, Максим Викторович, — тихо сказала Вера. — Отпускают себя сами. Иногда для этого нужно… перестать спрашивать разрешения.
Она встала, чтобы уйти, но на пороге обернулась.
— Кстати, вы знали, что ваш отец рассматривает предложение от «Циммермана» о продаже доли в портовом терминале? Он собирается отказаться. Считает риски высокими.
— Откуда ты знаешь? — резко спросил Максим. Эта информация была строго конфиденциальной.
— Я умею слушать. И складывать факты. «Циммерман» предлагает уникальные условия. Риск есть, но потенциальная прибыль — в разы выше, чем от всех ваших ночных клубов вместе взятых. Это шанс выйти на новый уровень. Но нужна смелость действовать в обход… консервативного мнения.
Она вышла, оставив его одного с гудящими мыслями. Продажа доли? Нет, отец не продавал. Он скупал. Отказ от такого предложения был не просто консерватизмом. Это была глупость. Или нежелание делиться влиянием даже с сыном.
В ту ночь Максим не просто не спал. Он принимал решение. То самое, «без оглядки». Он связался с представителями «Циммермана» через подставные лица. Начал собственные переговоры. Это была уже не мелкая афера с поставками алкоголя. Это была игра ва-банк. Измена.
А Вера, она же Варя, наблюдала за этим из своей маленькой квартирки. На столе перед ней лежали фотографии: Алиса и Агата, записавшиеся на курсы в разные страны. Максим, с горящими глазами, тайком встречающийся с юристом «Циммермана». И стареющее, все еще могущественное лицо Антона Викторовича, который и не подозревал, что его неприступная цитадель уже не просто осаждена. Ее стены, веками казавшиеся монолитными, тихо и неотвратимо рассыпались изнутри, подточенные не пулями или предательством сильных мира сего, а тихим шепотом, глиняной свистулькой и проницательным взглядом серых глаз.
Она взяла вторую свистульку, ту самую, и положила ее в коробку. Работа здесь была почти закончена. Оставался последний, самый сложный виток. Сам Антон Викторович. Тот, кто всех их породил и заключил в золотую клетку. Его слабость предстояло найти. И Варя уже знала, где искать. В зеркалах, которые отражали не лицо, а пустоту. В его собственной, самой страшной бессоннице — бессоннице того, кто достиг всего и боится лишь одного: оказаться ненужным.
Прошло полгода. Полгода тихой, методичной работы, похожей не на штурм, а на археологические раскопки. Варя, теперь под именем Анны, работала арт-терапевтом в частной клинике, куда раз в неделю на «профилактические процедуры для снятия стресса» приезжал сам Антон Викторович.
Он был крепким, как старый дуб, но в его взгляде, когда он думал, что на него не смотрят, появилась усталость, которую не могли снять ни массажи, ни крио-капсулы. Его империя была прочна, но мир вокруг менялся слишком быстро. Молодые волки с цифровыми технологиями и криптовалютами отгрызали кусок за куском. А его наследники…
Дочери, Алиса и Агата, однажды пришли к нему вместе, но говорили порознь. Они вежливо, холодно и неотвратимо потребовали отправить их учиться за границу. Не просили — требовали. В их глазах он увидел не детский страх, а расчет. И что-то еще — спокойную отстраненность. Как будто он уже был для них не повелителем, а препятствием на пути, которое нужно обойти. Он сдался, махнув рукой. Пусть едут. Деньги есть. Контроль, он был уверен, останется.
Но контроль утекал, как песок сквозь пальцы. Сын, Максим, его гордость, его продолжение, вдруг начал проявлять неслыханную самостоятельность. Сначала с этими закупками в клубе. Потом с какими-то сомнительными, но чертовски прибыльными инвестициями. Антон чувствовал, что Максим что-то скрывает, ведет свою игру. Он устраивал допросы с пристрастием, но сын смотрел на него ледяными глазами и отвечал выверенными, безупречными отчетами. В этом взгляде Антон впервые увидел не преданность, а оценку. Оценку старого царя зверем, который вот-вот займет его место.
Бессонница Антона Викторовича стала его верной спутницей. Он просыпался в три ночи, в свой «час волка», и часами смотрел в темноту роскошной спальни. Его не мучили страхи обывателя. Его мучила пустота. Пустота достижений, которая обернулась вакуумом. Все, чего он хотел, он получил. И теперь это «все» — дома, заводы, люди, страх, который он сеял — казалось огромным, безжизненным монументом ему самому. А монументы, как известно, ставят мертвым.
На сеансах у «Анны» он сначала отмалчивался. Она предлагала ему лепить из глины, рисовать абстракции. Он смеялся хрипло и говорил, что это для психов. Но однажды, после особенно неудачных переговоров, где молодой соперник в умных очках переиграл его на его же поле, Антон сел за гончарный круг. Под уверенными руками Анны бесформенный ком глины послушно превращался в изящную вазу. Его же руки лишь размазывали грязь.
— Не получается, — бросил он, оттирая пальцы салфеткой.
— Получается именно то, что должно, — спокойно сказала Анна. — Вы не хотите создавать форму. Вы хотите ее контролировать. Но глина живая. Она подчиняется только тому, кто чувствует ее, а не командует.
Он посмотрел на нее. Эта женщина с тихим голосом говорила с ним так, как не говорил никто последние двадцать лет. Без страха. Без лести. Как с равным. А может, даже как с учеником.
— Что вы знаете о контроле? — хмуро спросил он.
— Я знаю, что он требует всех сил. И что в нем нет радости. Только усталость. Как у вас сейчас.
Он не стал отрицать. Он пришел сюда именно потому, что сил не оставалось.
Постепенно, нехотя, он начал говорить. Не о делах, конечно. О снах. О повторяющемся сне, где он стоит на огромной пустой площади перед своим же бронзовым памятником, и ветер гуляет в его бронзовой груди, издавая протяжный, тоскливый звук. И он, живой, стоит внизу и смотрит на свое холодное изваяние, и чувствует, что это изваяние — и есть он. Настоящий, живой — просто призрак.
— Может, это и есть ваша настоящая форма? — как-то раз сказала Анна, глядя на его очередную бесформенную лепешку из глины. — Не твердая, определенная, а… та, что еще ищет себя.
Он поднял на нее глаза. И в этот момент его телефон взорвался звонками. Один. Второй. Третий. Лицо Антона Викторовича стало каменным. Он вышел, чтобы принять звонок.
Варя-Анна знала, что это. Ее часы синхронизированы.
В этот момент в Лондоне Алиса, используя свои новые связи и отцовские деньги, которые она теперь умела обналичивать через сложные схемы, выкупала долю в небольшом, но перспективном арт-фонде. Контракт был составлен так, что при малейшем давлении со стороны «семейного бизнеса» доля автоматически переходила к конкуренту отца. Это была ее «глиняная птица» — выброшенная за забор независимость.
В этот же момент в Цюрихе Агата подписывала контракт на разработку IT-платформы для логистики. Техническим консультантом и скрытым инвестором значилась фирма, связанная с «Циммерманом». Она строила свой мир, параллельный отцовскому, и ключи от него были только у нее.
А в портовом терминале города, где правил Антон Викторович, его сын Максим пожимал руку представителю «Циммермана». Сделка была заключена. Максим, действуя через подставных лиц и используя инсайд от Веры, фактически продал долю отца, вложив вырученные средства в новый, независимый проект. Это был не просто удар в спину. Это был декларация войны. Тихая, холодная, экономическая.
Антон Викторович вернулся в кабинет Анны седым. Не от возраста, а от яда, который разлился по его венам. Он получил три сообщения почти одновременно. От юристов дочерей с уведомлением о «независимых финансовых операциях». И от своего верного человека в порту — крик души о предательстве Максима.
Он сел, тяжело опускаясь в кресло. Его империя, его семья, его наследие — все рухнуло в один миг. И рухнуло не от пули конкурента, не от рейда силовиков, а от тихого, почти неслышного свиста глиняных птиц, выпущенных руками его детей.
— Они… Они все… — он не мог выговорить слова.
— Они выросли, Антон Викторович, — тихо сказала Анна. Она больше не притворялась. Ее голос был тем самым — из ночи в саду, из клуба на рассвете. — Вы хотели, чтобы они были сильными. Они стали сильными. Достаточно, чтобы захотеть своей жизни.
Он узнал ее. Не по лицу, а по сути. По тому спокойствию, с которым она вносила хаос.
— Это ты. Везде ты.
— Я лишь показала им дверь. Они открыли ее сами. Как и вы сейчас.
Он смотрел на нее, и в его глазах бушевала буря: ярость, ненависть, отчаяние. Он мог одним звонком стереть ее с лица земли. Но что это изменит? Дети уже улетели. Империя дала трещину. А он остался один. Со своей бронзовой пустотой внутри.
— Зачем? — хрипло спросил он.
— Вы сами знаете зачем. Чтобы вы тоже наконец проснулись. Не от звонка будильника, а ото сна, в котором вы — собственный памятник.
Она встала, взяла со стола последнюю, третью глиняную свистульку. Ту самую. Положила ее перед ним на стол.
— Ваш ход, Антон Викторович. Можно попытаться всех наказать, собрать осколки силой. И тогда вы останетесь правителем развалин. Или… — она сделала паузу, — можно выйти на воздух. И посвистеть в эту дрянную игрушку. Может, и ваша боль улетит. А может, вы услышите в ответ что-то новое.
Она вышла из кабинета, оставив его одного. Он сидел, глядя на уродливый глиняный комочек. За окном начинался рассвет. Звонки на телефоне не умолкали, требуя решений, расправ, действий старого босса.
Антон Викторович медленно потянулся к свистульке. Поднял ее. Она была грубой, некрасивой, живой в руках. Он поднес к губам. И дунул.
Тонкий, чистый, детский звук прорезал гнетущую тишину кабинета. Он прозвучал так нелепо среди кожаной мебели, мониторов с котировками и портретов суровых предков.
Он не прошептал своей боли вслух. Он выдохнул ее в этот свист. Весь свой страх оказаться ненужным. Весь гнев от предательства. Всю усталость от бесконечного контроля.
А потом, не глядя, швырнул свистульку в огромное, почти во всю стену, окно. Удар был несильным, и бросить так далеко он не смог. Свистулька просто упала на персидский ковер и покатилась, звеня, под диван.
Но акт был совершен.
Он не стал никому звонить. Он встал, подошел к окну. Внизу просыпался город, который когда-то был его. А теперь… Теперь он был просто город. Со своими делами, своими историями.
Он посмотрел на экран телефона, где мигали тревожные сообщения. Потом посмотрел на дверь, в которую ушла та женщина. А потом — на рассвет.
И понял, что впервые за много лет ему… не нужно ничего решать. Во всяком случае, не прямо сейчас.
Он прилег на кожаный диван, туда, куда закатилась свистулька. Свет утреннего солнца упал ему на лицо, и он зажмурился. Сквозь веки свет был теплым и живым.
Через несколько минут ровное, тяжелое дыхание наполнило комнату. Антон Викторович, мафиозный босс, человек, который не спал годами, уснул. Крепко, как ребенок, без сновидений о бронзовых памятниках.
А где-то в такси, уже едущем в аэропорт, Варя смотрела на экран ноутбука. Последняя камера в кабинете, спрятанная в рамке картины, передавала изображение: спящий человек на диване, пыльная свистулька под ним и первый луч солнца на полу.
Она закрыла ноутбук. Работа была закончена. Цитадель пала не с грохотом, а с тихим свистом. Ее обитатели — одна с арт-фондом, другая с IT-стартапом, третий с украденным портом, а четвертый… четвертый наконец-то просто спал — были свободны. Каждый по-своему.
Шофер спросил, куда ехать. Варя улыбнулась, глядя в окно на просыпающийся город.
— На вокзал, пожалуйста. Мне все равно куда. Главное — чтобы было тихо. И чтобы пахло землей, а не кондиционером.