Голос Ольги дрожал, но она держалась — крепко сцепив пальцы, выпрямив спину, глядя прямо в глаза мужу. В комнате пахло остывшим ужином и… предательством. На столе так и остались нетронутые тарелки — блюдо, которое она готовила с особым старанием, надеясь на «тёплый вечер вдвоём». В воздухе витала недосказанность, словно туман, сквозь который невозможно разглядеть правду.
Андрей замер с поднятой вилкой. Его лицо на секунду исказилось, будто он пытался подобрать слова, которые не причинят боли. Потом медленно опустил прибор на тарелку, избегая её взгляда.
— Оля, я…
— Нет, — перебила она, поднимая ладонь, словно ставя барьер между ними. — Сначала ответь: как ты это называешь? «Честность»? Потому что сказал мне через четыре месяца? После того, как я начала замечать пропажи вечеров, странные отговорки, запах чужих духов на твоём пиджаке?
Он провёл рукой по лицу, будто стирая невидимую пелену. В его движениях читалась усталость — не физическая, а та, что накапливается годами, когда живёшь в постоянном конфликте с самим собой.
— Я не хотел тебя ранить. Думал, раз скажу — будет честнее, чем молчать.
— Честнее?! — она резко встала, стул с грохотом опрокинулся назад, эхом отразившись от стен. — Честность — это когда ты говоришь: «Оля, мне плохо в наших отношениях. Давай разберёмся». Честность — это когда ты не прячешься по вечерам, не выключаешь телефон при мне, не придумываешь «срочные совещания» в пятницу в девять вечера!
За окном зажглись фонари, отбрасывая на стену рваные тени. Свет пробивался сквозь занавески, создавая причудливую игру света и тьмы, словно иллюстрируя хаос в их жизни. Где‑то заиграла музыка — соседи праздновали что‑то, смеялись, и этот смех резал слух, напоминая о том, что где‑то есть другая, нормальная жизнь.
Андрей поднялся, сделал шаг к ней, но она отступила, увеличивая дистанцию — не только физическую, но и эмоциональную.
— Я запутался, — тихо сказал он, опустив глаза. — Думал, если признаюсь, ты поймёшь…
— Пойму что? Что тебе «нужно пространство»? Что ты «ищешь себя»? — её голос сорвался на горький смех, в котором смешались боль и разочарование. — Ты не искал себя. Ты нашёл другую. И четыре месяца жил двойной жизнью. А теперь стоишь тут и ждёшь, что я скажу: «Спасибо за честность, дорогой»?
Он молчал. В глазах — не раскаяние, а растерянность. Как у ребёнка, пойманного на краже конфет. Эта растерянность только усиливала её боль — он даже не осознаёт всей глубины предательства.
— Знаешь, что самое обидное? — продолжила она, и теперь голос звучал ровно, пугающе спокойно. Это спокойствие было страшнее крика — оно говорило о том, что внутри всё давно перегорела. — Не то, что ты изменил. А то, что всё это время ты смотрел мне в глаза и лгал. Говорил: «Устал на работе», «Много дел», «Завтра будет лучше». А сам… — она запнулась, сглотнула, но тут же взяла себя в руки. — Сам уже решил, что у тебя две жизни. И я была лишь одной из них.
— Я хотел всё прекратить, — пробормотал он, глядя куда‑то в сторону. — Но не знал, как…
— Как? — она шагнула ближе, глядя ему в лицо, требуя полного внимания. — Так, как я сейчас делаю. Берёшь и говоришь: «Всё кончено». Без «но», без «может быть», без «мне нужно время». Ты лишил меня права на честный выбор, Андрей. Я не могла решить, хочу ли быть с человеком, который меня обманывает, потому что не знала правды!
Он хотел что‑то сказать, но слова застряли в горле. Она уже шла к шкафу, её движения были резкими, но точными — словно она репетировала этот момент сотни раз в своих мыслях. Вытащила большую сумку, начала бросать вещи — машинально, не глядя: свитер, джинсы, книги, фотоальбом. Каждая вещь — воспоминание, которое теперь становилось грузом.
— Что ты делаешь? — спросил он, наконец приходя в себя, его голос дрогнул, выдавая страх.
— То, что должна была сделать ещё четыре месяца назад. Освобождаю тебя от «проблемы». Теперь ты можешь быть честным — с ней. Жить своей новой жизнью. Без вранья.
— Оля, пожалуйста, — он схватил её за руку, его пальцы дрожали. — Давай поговорим. Давай попробуем… что‑то исправить.
— Мы уже поговорили, — она высвободила руку, голос звучал холодно, как лёд. — И ты уже всё сказал. Четыре месяца назад. Когда выбрал её.
Она застегнула сумку, взяла ключи. В прихожей задержалась у зеркала — бледная, с тёмными кругами под глазами, но с прямым, твёрдым взглядом. В отражении она увидела не просто женщину, переживающую разрыв, а человека, который наконец готов начать новую главу.
— Куда ты пойдёшь? — его голос дрогнул, в нём прозвучала нотка отчаяния.
— Туда, где не нужно гадать, где мой мужчина и с кем он. Туда, где моя любовь — не запасной вариант.
Вышла, не оглядываясь. Дверь закрылась тихо, почти нежно. Но этот звук — как окончательный росчерк пера в конце истории.
Андрей остался один. В комнате всё ещё пахло ужином, который никто не съел. Запах остывших блюд смешивался с ощущением безвозвратно утраченного. Он подошёл к столу, взял её чашку с недопитым чаем. На краю — след от губной помады. Такой знакомый оттенок, который он когда‑то находил очаровательным. Он провёл пальцем по краю, словно пытаясь стереть след, но тот остался — как и память о том, что было.
Он опустился на стул, обхватил голову руками. В голове крутились мысли: «А что, если я ошибся? Что, если ещё можно всё вернуть?» Но ответ был ясен — момент упущен. Он сам разрушил то, что нельзя восстановить.
На улице шёл дождь. Ольга шла по мокрому асфальту, и капли смывали с лица последние слёзы. Ветер холодил кожу, но она не замечала этого — внутри было странное, непривычное спокойствие. В кармане завибрировал телефон — подруга:
— Ты где? Я волнуюсь.
— Еду к тебе, — ответила Ольга, и впервые за долгое время почувствовала — не боль, а облегчение. Это было похоже на освобождение от тяжёлой ноши, которую она носила месяцами.
Потому что теперь всё было ясно. Больше не нужно было гадать, искать оправдания, пытаться склеить то, что давно разбито.
И можно начинать заново.
Она шла вперёд, а дождь смывал следы на асфальте — следы её прежней жизни, оставшейся за той закрытой дверью. Впереди — неизвестность, но впервые за долгое время она чувствовала, что готова встретить её лицом к лицу.