Деревянный крест с табличкой простоял на могиле Марины Цветаевой меньше года. Потом исчез. Вместе с ним исчезла и последняя надежда найти точное место захоронения поэтессы.
Когда в 1960 году младшая сестра Анастасия приехала в Елабугу, она опрашивала всех, кто мог присутствовать на похоронах девятнадцать лет назад. Никого не нашла. Единственный достоверный свидетель — сын Георгий — погиб под Витебском в 1944-м, не дожив до двадцати лет.
Анастасия бродила по Петропавловскому кладбищу, пытаясь угадать, где могла лежать сестра.
И вдруг увидела высокую раздвоенную сосну. Такую же, на которую они забирались девчонками-гимназистками в Москве. Сидели на разных ветках и часами разговаривали о жизни, о поэзии, о будущем.
Сестра решила: это знак. Поставила крест под сосной. Через десять лет его заменили на гранитный памятник.
Только вот доказать, что Марина Цветаева действительно покоится там, невозможно. Документов нет. Свидетелей нет. Есть только интуитивное попадание и воспоминание о детском дереве.
Кажется диким, что могилу великой поэтессы потеряли в двадцатом веке, а не в средневековье. Но история знает случаи и похлеще.
Михаил Кошкин, создатель легендарного Т-34, умер в сорок один год от запущенной пневмонии. Он так переживал за судьбу своего танка, что не обращал внимания на кашель и температуру. Когда из Москвы прилетели врачи, спасти конструктора уже не смогли.
Похоронили его в Харькове в сентябре 1940 года. На Первом городском кладбище. Или кремировали, и прах хранился в колумбарии — версии расходятся.
Но результат один: в годы войны и кладбище, и крематорий разбомбили немецкие самолёты до основания.
Легенда гласит, что фашисты мстили Кошкину за Т-34. Звучит красиво, но маловероятно — вряд ли пилоты люфтваффе знали, где похоронен советский конструктор. Скорее, это была обычная военная бомбёжка.
После освобождения Харькова крематорий снесли окончательно. На месте кладбища разбили Молодежный парк.
Создатель танка, перевернувшего ход войны, исчез без следа. Никаких останков, никаких зацепек.
А ведь всего-то надо было установить нормальный памятник до войны. Но кто мог предположить, что через год начнется ад?
С Моцартом история ещё запутаннее. Его могилу потеряли не из-за войны или революции. А из-за банальной экономии и австрийских правил XVIII века.
Когда композитор умер в тридцать пять лет в декабре 1791 года, его семья жила в нищете. Жена Констанца выбрала самые дешёвые похороны — третий разряд. По этому тарифу покойника клали в общую могилу на пять человек, но хотя бы в отдельном гробу.
Памятников над общими могилами тогда не ставили. Констанца на похороны не пришла — слегла с болезнью. Присутствовали только несколько близких друзей.
Прошло пять лет. Когда спохватились и решили найти место захоронения, выяснилось: показания друзей противоречат друг другу. Один утверждал, что могила справа от входа. Другой — что слева. Третий вообще не помнил.
План венского кладбища Святого Марка сохранился. В 1859 году по нему определили примерное место и поставили памятник. Примерное.
Никаких гарантий, что под этим мрамором действительно лежит автор «Реквиема».
Ещё дальше в прошлое — Александр Македонский. Полководец, покоривший полмира, умер в Вавилоне в тридцать два года летом 323 года до нашей эры.
Тело забальзамировали. Траурная процессия двинулась в Македонию. Но по дороге маршрут неожиданно изменился — повернули в египетский Мемфис.
Там якобы построили храм с мавзолеем. Потом следы теряются.
Может, христиане разрушили в борьбе с язычеством. Может, арабы при завоевании Египта. Может, всё это вообще легенда, и тело исчезло ещё по пути.
Греки периодически объявляют, что нашли гробницу Македонского. Египтяне в ответ указывают на мечеть Наби-Даниэль — дескать, копать надо там. Но под мечетью раскопки запрещены, а в остальных местах Каира не копнёшь лопатой — сплошная застройка.
Ни хрустального саркофага, ни забальзамированного тела никто так и не увидел.
А что до Арины Родионовны, няни Пушкина — тут даже версий нет. Только голый факт.
Умерла летом 1828 года в доме сестры поэта в Петербурге. Семьдесят лет прожила. Похоронами распоряжался зять Пушкина Николай Павлищев. Сам Александр Сергеевич приехать не смог.
Могилам крепостных внимания не уделяли вообще. В книгах Смоленского кладбища нашли только запись: «Ирина Родионова дому 5-го класса чиновника Пушкина служащая женщина».
Всё. Больше ничего.
Через три года Пушкин искал могилу «мамушки» — безуспешно. В 1977-м на Смоленском кладбище установили мемориальную табличку. Она лишь констатирует факт захоронения где-то здесь.
Получается парадокс: мы помним стихи Цветаевой, восхищаемся Т-34, слушаем Моцарта, изучаем походы Македонского, читаем сказки, которые рассказывала Арина Родионовна.
Но не знаем, где они лежат.
Память об их делах пережила века. А вот память о месте последнего упокоения стёрлась за считанные годы.
Может, в этом и есть настоящее бессмертие — не в гранитных памятниках, а в том, что оставил после себя. Танк, изменивший войну. Реквием, от которого мурашки. Стихи, которые читают спустя столетие.
Тело исчезает. Дело остаётся.
И всё-таки обидно, что даже в XX веке могилу великого человека можно потерять просто по стечению обстоятельств. Забыли поставить нормальный памятник. Не записали точное место. Началась война.
А потом проходят годы, и остаётся только гадать: здесь ли покоится этот человек? Или на три метра левее? Или вообще в другом конце кладбища?
Существует маленькое движение некрополистов — энтузиастов, которые ищут заброшенные могилы знаменитостей и восстанавливают утерянные захоронения. Они находят забытые кладбища, расчищают заросли, ставят новые кресты.
Но даже им не под силу разгадать тайну Цветаевой или Моцарта.
Потому что когда нет свидетелей, нет документов, нет опознавательных знаков — остаётся только раздвоенная сосна и воспоминание о детстве.
И надежда, что интуиция не подвела.