День тянулся бесконечно долго. Ледяной ком в груди не таял, а, напротив, обрастал новыми слоями злости на Марту, раздражения на Эрика, но больше всего — на саму себя.
Как я могла быть такой наивной? Как позволила себе поверить в эту глупую сказку, в иллюзию, которую сама же и создала? В груди разрасталась горькая обида, смешанная с разочарованием. Каждый вдох давался с трудом, будто воздух пропитался ядом сомнений.
Я металась по дому, словно загнанный зверь в клетке. Шаги эхом отражались от стен, а вещи в моимих руках казались чужими и враждебными. Я яростно швыряла их, словно это могло заглушить предательский шёпот в голове: «А что, если он правда?..»
Пальцы дрожали, когда я хватала книгу с полки, затем бросала её на кровать; когда стягивала плед, комкала его и отбрасывала в сторону; когда скидывала стопку бумаг на пол, не заботясь о порядке. Бесцельные движения давали иллюзию контроля, но внутри всё кричало от боли и растерянности.
«Нет».
Этот внутренний крик звучал всё громче с каждой минутой. Я сжимала кулаки, пытаясь убедить себя, что всё это — просто наваждение. Но правда, горькая и неоспоримая, уже проросла в сознании ядовитыми сорняками.
Марта права.
Её слова, словно осколки стекла, впивались в душу: «Он такой со всеми». Она видела его с другими, знала его годами. А я? Всего лишь очередная «новенькая», которой нужно было помочь «освоиться». Очередное приключение для его бесконечной коллекции улыбок и добрых дел.
За окном небо окрасилось в багряные тона заката. Солнечные лучи, пробивались сквозь шторы, облизывая полы своими языками, но даже эта красота не могла отвлечь меня от мрачных мыслей. Птицы затихали, ветер стихал, и тишина дома давила на виски.
И тут в дверь снова постучали.
Звук был громким, чётким, но без привычного легкомысленного посвистывания. Сердце пропустило удар, а затем заколотилось с удвоенной силой. Я замерла, прислушиваясь к каждому звуку за дверью. Шаги снаружи, неровное дыхание… Он был там, за тонкой преградой из дерева.
«Прятаться больше нельзя».
Эта мысль обожгла сознание. Сколько ещё я смогу убегать от правды? От собственных чувств, от необходимости расставить все точки над i?
Сжав зубы, я сделала несколько шагов к двери. Пол казался горячим, будто раскалённый докрасна. Ладони вспотели, а голос внутри шептал: «Не делай этого. Спрячься. Сохрани остатки гордости».
Эрик стоял на пороге с двумя бумажными пакетами, от которых доносился аппетитный аромат специй — пряный, дразнящий, пробуждающий воспоминания о вечерах в беззаботных разговорах. Свет из прихожей очерчивал его силуэт, превращая в картину из другого мира, где ещё существовали шутки, улыбки и искренность.
Он выглядел таким же, как всегда, — небрежно-элегантным, с его фирменной улыбкой, которая сейчас казалась чужой и неуместной. Рубашка слегка помята, рукава закатаны — идеальный образ доброго соседа, который принёс ужин, чтобы поднять настроение.
— Привет, — начал он, но улыбка вышла какой-то настороженной, будто он чувствовал напряжение между нами. — Ты как? Пылесос победил? Принёс подкрепление. Китайская лапша и роллы. Армия должна быть накормлена.
Раньше его дурацкие шутки вызывали у меня улыбку или шутку в ответ. Мы могли бы сейчас рассмеяться, притвориться, что всё хорошо. Но теперь каждое слово резало слух острой бритвой, оставляя на душе кровоточащие следы.
Теперь я знала правду — всё это было игрой. Его внимание, помощь, улыбки… Всего лишь роль, которую он мастерски исполнял, пряча за ней истинные намерения. Маска доброжелательности, за которой скрывалась безразличная лёгкость, способность переключаться с одного человека на другого, не испытывая ни привязанности, ни настоящих чувств.
Я стояла в дверном проёме, намеренно блокируя проход. Руки сжаты в кулаки, спина прямая, голос холодный, как лёд.
— Армия капитулировала, — отрезала я, не делая попытки пригласить его войти.
Его улыбка медленно угасла. Свет из прихожей высвечивал каждую черту его лица: удивление, растерянность, искреннее беспокойство. Он явно ожидал совсем другого приёма — тёплой улыбки, шутки в ответ, приглашения войти.
В глазах промелькнуло недоумение, почти детская обида.
— Эй, что случилось? — его голос звучал непривычно серьёзно, почти хрипло. — Ты вся как на иголках. Я что-то не то сделал? Наступил на ногу? Извини, если так.
Его забота резала ещё больнее. Как будто он действительно не понимал, как легко ранить чужие чувства, как просто разрушить веру в искренность.
Тишина затянулась. Звуки улицы — шум машин, смех детей, — казались далёкими, нереальными. Только аромат еды и тяжёлое дыхание нарушали эту гнетущую тишину.
Вечер опускался на город, сумеречный свет окрашивал всё вокруг в приглушённые, почти призрачные тона. Я стояла в дверном проёме, вцепившись в ручку так сильно, что костяшки побелели. Пальцы покалывало, но я не замечала этого — внутри бушевала настоящая буря эмоций.
Сердце колотилось как сумасшедшее, мысли кружились, словно перепуганные птицы. Но наружу прорывалась только ледяная маска равнодушия, отточенная годами практики. Я знала: стоит дать слабину, позволить чувствам вырваться наружу, — и всё рухнет.
Эрик стоял на пороге, неловко переминаясь с ноги на ногу. В руках — пакеты с едой, на лице искреннее недоумение. Он пытался найти в моём поведении хоть намёк на причину внезапной перемены, но я не собиралась облегчать ему задачу.
Его попытки извиниться за несуществующие ошибки лишь распаляли во мне злость.
О, как мастерски он играл свою роль!
Каждый жест, каждая улыбка, каждое заботливое слово — всё было частью представления. Настоящий актёр, профессионал своего дела.
— Всё со мной в порядке, — произнесла я ледяным тоном, намеренно глядя куда-то мимо его плеча, избегая встречаться с ним взглядом. — Просто наконец-то увидела ситуацию в истинном свете. И поняла, что не хочу участвовать в чьих-то играх.
Он нахмурился, осторожно поставив пакеты с едой на крыльцо. Аромат специй, ещё недавно вызывавший желание откусить кусочек — теперь казался мне тошнотворным. Он смешивался с запахом приближающейся грозы.
— В каких это играх? Диана, о чём ты? Вчера всё было хорошо, а сегодня ты говоришь со мной, как с… как с кем-то посторонним.
Его голос звучал непривычно мягко, почти растерянно. В глазах читалась неподдельная тревога, но я больше не могла позволить себе верить в искренность этого взгляда.
Ветер взъерошил его волосы, и на мгновение мне захотелось шагнуть вперёд, поправить непослушную прядь. Но я лишь крепче сжала дверную ручку, отгоняя непрошеные воспоминания.
— А разве нет? — я позволила себе язвительную усмешку, наконец посмотрев ему в глаза. В этом взгляде было всё: и боль, и гнев, и усталость от попыток притворяться.
— Мы соседи. Случайные знакомые. Ты — местный альфа-самец, который по долгу службы развлекает новеньких, чтобы они не скучали. Я поняла правила. Можно больше не стараться. Миссия выполнена.
Вечер окутал улицу сумраком, превратив знакомые очертания домов в размытые силуэты. Фонари зажглись раньше обычного — как будто природа чувствовала напряжение, повисшее в воздухе.
Он отшатнулся, словно я дала ему пощёчину. Его лицо стало непроницаемым, глаза сузились. В этом взгляде читалась такая обида, что у меня сжалось сердце — но я не могла отступить.
— Что? Что за чушь ты несёшь? Кто тебе такое сказал? — его голос звучал резко, с нотками отчаяния.
Я сжала кулаки, пытаясь унять дрожь в руках. Ветер трепал выбившиеся из причёски пряди, но я почти не чувствовала его прикосновений.
— А разве это не правда? — мой голос предательски дрогнул, но я продолжала наступать, стиснув зубы. — Ты помогаешь «всем новеньким освоиться». Всем. Пока не надоест. Пока не найдёшь следующую, кому нужно помочь «раскрепоститься». Я просто не хочу быть очередным номером в твоём списке благодеяний, понятно?
Несколько мучительных секунд он смотрел на меня, и по его лицу я видела бурю эмоций: непонимание, гнев и… обиду.
Да, самую настоящую обиду.
Она читалась в каждой морщинке у его губ, в напряжённой линии скул, в том, как он стиснул руки в карманах куртки. Тишина между нами сгустилась, стала почти осязаемой. Фонарный свет выхватывал из темноты его профиль — резкий, упрямый, почти чужой.
— Понятно, — наконец произнёс он тихо, но в вечерней тишине эти слова прозвучали оглушительно. — Значит, вот что ты обо мне думаешь. Хороший парень Эрик, местный бабник, который только и ждёт, кого бы ещё покорить в своём маленьком городишке. А ты, конечно же, слишком умна и особенна для таких примитивных игр.
Каждое его слово било точно в цель, разламывая хрупкую конструкцию моих обвинений. На мгновение я растерялась, но гордость не позволила отступить.
— Я не это сказала! — вспыхнула я, но было уже поздно.
— Ты сказала именно это! — его голос впервые сорвался, в нём зазвучала настоящая боль. — Я пытался быть просто… нормальным. Дружелюбным. А ты выстроила вокруг себя целую теорию заговора! Знаешь что? Хорошо. Не хочешь участвовать в моих «играх» — не надо. Извините, что потревожил.
Он резко развернулся, не взглянув на пакеты с едой, которые так старательно нёс сюда. Его плечи были напряжены, спина — прямой, словно он проглотил аршин. Каждый шаг отдалялся, унося с собой частицу моего мира.
— Эрик! — крикнула я ему вдогонку, но голос предательски сорвался, превратившись в жалкий хрип.
Он не обернулся. Только его силуэт растворялся в сумерках, а шаги эхом отражались от стен домов. Я выбежала на крыльцо, застыв в нерешительности. Ветер швырнул в лицо сухие листья. Я смотрела, как Эрик уходит — с каждым мгновением всё дальше и дальше.
Догонять?
Остаться?
Вопросы крутились в голове, как заевшая пластинка, но я не находила на них ответа. Время, казалось, застыло — и вместе с ним застыла я, парализованная собственной яростью и гордостью.
Дверь тихо затворилась. Не скрипнула, не запела привычным мелодичным голосом — просто закрылась с тихим, окончательным щелчком. Этот звук разорвал последние нити надежды, которые ещё трепетали внутри.
Я осталась стоять на холодном крыльце, вцепившись пальцами в перила. Ветер пробрался под одежду, заставляя плечи дрожать, но я почти не чувствовала холода. Только острое, колючее осознание того, что сейчас произошло.
Два пакета с едой, которые он принёс, чтобы разделить со мной ужин, всё ещё лежали на ступеньках. Пар от горячих блюд поднимался в воздух, смешиваясь с вечерней дымкой. Ароматы специй, ещё недавно вызывавшие желание сесть за стол и поговорить, теперь казались издевательством.
Я перевела взгляд на пакеты — и впервые за этот день ледяной ком в моей груди начал таять. Он растекался, превращаясь в жгучее, щемящее чувство вины и полной, абсолютной потери.
Слезы навернулись на глаза, они грозили хлынуть потоком, смыть всю напускную браваду, обнажить беззащитную, израненную душу. Но я упрямо смахнула их тыльной стороной ладони.
Сама заварила эту кашу.
Сама разрушила то, что, возможно, могло быть чем-то настоящим.
Эти мысли били наотмашь, как пощёчины. Каждый удар отзывался тупой болью в груди.
В вечерней тишине слышался лишь шум ветра, пробирающегося сквозь кроны деревьев, и далёкие крики птиц, возвращающихся в городские парки на ночлег. Звуки казались чужими, неуместными — как будто мир жил своей жизнью, а я выпала из неё, застряв в круговороте собственных ошибок.
Где-то вдалеке замаячили огни проезжающих машин. Жизнь продолжалась — только не для меня.
Сколько я так простояла? Минуту? Час? Время потеряло смысл.
Наконец, с трудом переставляя ноги, я вернулась в дом. Дверь за мной закрылась с тем же тихим щелчком, будто ставя точку в этой истории.
Пакеты с едой так и остались на крыльце — как символ несбывшихся надежд, недосказанных слов, несостоявшегося счастья.
Я медленно прошла через прихожую, не включая свет. Полумрак казался уютнее, безопаснее, чем яркие лампы…