Утро после праздника урожая встретило меня ярким солнцем и свежим, прохладным воздухом. Первые лучи, пробиваясь сквозь кружевные занавески, рисовали на полу причудливые узоры. Я потянулась, вдыхая запах влажной от росы земли и далёкого костра — остатки праздничного веселья всё ещё витали в воздухе.
Казалось, сам город ещё не отошёл от вчерашнего торжества. Улицы до сих пор были наполнены особым, праздничным настроением: кое-где ещё виднелись обрывки гирлянд, на скамейках лежали увядающие венки из осенних листьев, а в воздухе витал аромат глинтвейна и печёных яблок.
Я вышла из дома с непривычным, лёгким чувством внутри. Сердце билось ровно, а мысли текли плавно, словно река в безмятежный летний день. Воспоминания о вчерашнем танце всё ещё грели меня изнутри — как его рука уверенно лежала на моей талии, как кружились мы в вихре музыки, как мерцали огни в его глазах…
Даже мой фикус, который так и не переставал мурчать (он всегда реагировал на перемены моего настроения), удостоился моей искренней улыбки. Я погладила его шершавый ствол, и тот ответил тихим, удовлетворённым урчанием.
Направляясь к почтовым ящикам на углу улицы, я чувствовала себя почти счастливой. Птицы пели так звонко, будто хотели поделиться своей радостью с каждым прохожим. Листья под ногами шуршали, создавая успокаивающий ритм. Мир казался простым и понятным — как в детстве, когда каждое утро обещало новые открытия.
Но, как будто сама судьба решила подбросить мне испытание, у почтовых ящиков уже прохаживалась Марта. Её силуэт выделялся на фоне рассветного неба — стройный, собранный, словно она позировала для портрета.
Она была не в своей привычной рабочей униформе, а в тщательно подобранном наряде, который, казалось, был выбран специально для этой встречи. Приталенная блузка подчёркивала фигуру, короткая юбка изящно облегала бёдра, туфли на высокой шпильке делали её походку уверенной и плавной. Ярко-красный платок, повязанный на шее, добавлял образу дерзости и вызова.
Она стояла, будто наслаждаясь утренним солнцем, но мне очень не понравился её взгляд — выжидающий, расчётливый. В прищуренных глазах читалась какая-то тайная цель, а губы были сжаты чуть сильнее, чем требовалось для беззаботной утренней встречи.
Ветер взметнул её волосы, на мгновение скрыв лицо, но когда пряди улеглись, на губах уже играла отточенная до идеала улыбка. А у меня от неё почему-то мурашки бежали по коже.
Иногда мне казалось, что Марта — не живая женщина, а робот. Слишком много искусственного и заученного было в её поведении: в том, как она держала голову, как приподнимала бровь, как наклоняла корпус при разговоре. Каждый её жест казался частью заранее написанного сценария, и это настораживало.
Увидев меня, она сделала шаг вперёд, и улыбка стала ещё шире, будто она только и ждала моего появления.
Я замедлилась, пытаясь собраться с мыслями. Сердце забилось чаще, а пальцы непроизвольно сжались в кулаки.
— Диана! Доброе утро! — её голос звенел, словно хрустальный колокольчик, но я распознала нотки фальшивой радости. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь листву, подсвечивали каждую деталь её безупречного образа.
— Как тебе вчерашний праздник? Я видела, тебе было очень весело!
Я окинула её взглядом, пытаясь скрыть внутреннюю тревогу. Утренний воздух казался густым от приторных ароматов её духов, смешивающихся с запахом опавшей листвы.
— Да, было, — отрезала я, внутренне сжимаясь от её пронзительного взгляда. Пальцы дрогнули, когда я потянулась к своему почтовому ящику, который, как назло, оказался пустым.
— А Эрик просто душка, правда? — Марта сделала шаг ближе, её голос понизился до заговорщического шёпота. От неё разило приторно-сладкими духами, и я невольно задержала дыхание.
— Он всегда такой — всех старается расшевелить, развеселить. Настоящая душа компании.
Я с трудом подавила желание отступить. Металлическая дверца почтового ящика сопротивлялась, словно нарочно издеваясь надо мной.
— Да, он… отзывчивый, — осторожно согласилась я, пытаясь захлопнуть дверцу, но та никак не поддавалась.
— О, это точно! — Марта всплеснула руками, и её браслеты громко звякнули, нарушая утреннюю тишину. — Он просто обожает помогать. Всем. Вот помнишь, он и тебя с машиной выручил, и, я видела, у тебя дома что-то чинил… Он такой! Всем новеньким старается помочь освоиться.
Её слова были сладкими, как глазурь с её пирожных, но каждое из них вонзалось в меня, словно маленькая отравленная игла. «Всем новеньким. Освоиться».
Я стиснула зубы, ощущая, как раздражение скручивается в тугой узел под грудиной.
— Он просто хороший сосед, — пожала плечами я, с усилием захлопывая ящик.
— Конечно, конечно! — Марта снова понизила голос, её лицо внезапно стало серьёзным, слишком серьёзным. Глаза сверкнули недобрым блеском.
— Просто… я ведь его давно знаю. И я бы хотела тебя предостеречь, как подруга.
Я замерла. По спине пробежал ледяной холодок, волосы на затылке зашевелились от недоброго предчувствия. Мир вокруг словно замедлил движение — птичий щебет отдалился, шелест листьев стал едва уловимым.
— Предостеречь? — мой голос прозвучал глухо, словно из подземелья, не похожим на мой собственный.
— Да, — Марта положила руку на моё запястье. Её прикосновение было холодным, неприятным, словно змеиная чешуя. — Он такой со всеми, понимаешь? Эрик обаятельный, милый, помогает… и девушки часто воспринимают это как нечто большее.
Она наклонилась ближе:
— А он… он просто так устроен. Любит внимание, обожает быть героем. Но как только ему становится скучно, или он чувствует, что от него слишком многого хотят… он просто исчезает. Переключается на следующую. Если говорить более просто, Эрик-бабник. Разбивает сердца и уходит в закат.
Её взгляд, полный жалости, пронзил меня насквозь. Казалось, каждая клеточка моего тела сжалась от этой снисходительной нежности — как будто я была маленьким, раненым котёнком, а она — всезнающей, всепрощающей богиней. Воздух словно стал густым и тяжёлым, затрудняя дыхание; я чувствовала, как каждая молекула вокруг пропитана её превосходством.
Солнце, ещё недавно ласкавшее кожу тёплыми лучами, теперь казалось холодным и безразличным. Птицы, только что певшие в кронах деревьев, замолчали, оставив нас наедине с этой тяжёлой, вязкой тишиной.
— Я просто не хочу, чтобы тебе потом было больно, — произнесла она, растягивая слова, словно наслаждаясь моментом, смакуя каждую возможность уколоть меня побольнее. Её голос лился медленной, тягучей рекой, обволакивая и подавляя.
Я опустила глаза, не в силах выдержать этот взгляд. Пальцы сами собой сжали ремень джинс. Внутри всё сжималось, а горло перехватило так, что я едва могла дышать.
— Ты же не из тех, кто легко относится к подобным интрижкам. Ты… другая.
Её взгляд медленно скользил по мне — по моему старому свитеру, застиранному и чуть вытянутому на локтях; по ненакрашенным глазам, в которых, наверное, читалась вся моя неуверенность; задержался на веснушках, щедро рассыпанных по носу и щекам, оценивая каждую мою несовершенную черту.
Я чувствовала себя обнажённой под этим изучающим, почти презрительным взглядом. Каждый шрам моей неуверенности, каждая трещинка в броне показной беззаботности казались выставленными напоказ.
— Ты же хочешь чего-то настоящего. Он не сможет этого дать. Он скоро наиграется и просто… уйдёт. Как уходил от других.
Каждое её слово попадало точно в цель, в самые потаённые уголки моего сознания, где прятались мои страхи — те самые, которые я так старательно запихивала подальше.
Она была права. Абсолютно и беспощадно права.
Я действительно была «другой». Неуклюжей, колючей, не умеющей флиртовать, с минимальным опытом в серьёзных отношениях. С привычкой прятаться за старыми фильмами и музыкой, с неуверенностью в каждом шаге, с мечтой о любви, которая казалась такой недостижимой.
И ведь я надеялась… Уже начала думать, что за его внимательным взглядом, за его шутками и улыбками скрывается что-то настоящее. Что, может быть, на этот раз всё будет иначе.
Но Марта лишь озвучила вслух тот кошмар, который уже жил на задворках моего сознания, который я так боялась признать. Она обнажила все мои слабости, все тайные сомнения, превратив их в острые осколки, режущие изнутри.
Грудь сдавило от подступивших слёз. Я с трудом сглотнула, пытаясь удержать рвущиеся наружу эмоции. Ветер трепал выбившиеся из причёски пряди, но я почти не чувствовала его прикосновения. Мир вокруг словно растворился, оставив только её голос и мои терзающие мысли.
Он скоро наиграется и просто уйдёт.
Слова кружились в голове, как ядовитый вихрь, раз за разом пронзая сердце ледяной стрелой.
— Я… не думаю, что мы… что он… — попыталась я возразить, но слова застревали в горле, перекрытые глыбой нарастающей паники. Язык будто прилип к нёбу, а голос звучал жалко, неубедительно даже для меня самой. Каждый слог давался с трудом, словно я продиралась сквозь вязкую паутину сомнений.
Сердце билось неровно, то замирало, то пускалось в галоп. Пальцы похолодели, а ладони стали влажными. Мир вокруг замедлил своё движение — звуки стали приглушёнными, краски потускнели.
— Я понимаю, — Марта снова сжала моё запястье в утешительном жесте, от которого меня передёрнуло. Её прикосновение было холодным, словно рука статуи.
— Он очень обаятельный. Трудно устоять. Но лучше знать правду, да? Чтобы потом не было мучительно больно. Береги себя, милая.
Её последние слова прозвучали как приговор, тяжёлым камнем опустившись в душу. Я ощутила, как что-то внутри надломилось — тонкая ниточка надежды, которую я так старательно плела последние дни.
Радостно улыбнувшись, она развернулась и пошла прочь, цокая каблуками по мостовой. Её силуэт быстро скрылся за углом, а я осталась стоять, пригвождённая к месту собственной неуверенностью.
Тёплое, светлое чувство, рождённое вчерашним танцем, — то самое, что ещё утром согревало меня изнутри, наполняло предвкушением и робкой радостью, — теперь превратилось в ледяной ком где-то в груди. Оно сжималось, твердело, пока не стало тяжёлым и колючим, будто осколок льда, впившийся в сердце.
Солнце, которое ещё недавно согревало своими лучами, вдруг потускнело, словно кто-то набросил на него полупрозрачную вуаль. Голубое небо словно затянуло тонкой пеленой облаков — незаметно, но ощутимо. Тени стали гуще, контраст между светом и тенью резче.
Воздух, прежде свежий и бодрящий, стал холодным и колючим. Он проникал под одежду, заставляя меня дрожать, забирался под кожу, вызывая мурашки. Каждый вдох давался с трудом, будто лёгкие наполнялись не кислородом, а свинцовой тяжестью.
Вся та робкая надежда, что теплилась в моей душе с вечера, испарилась, словно её никогда и не существовало. Остались только сомнения
Слова Марты, словно ядовитые семена, упали на благодатную почву моей неуверенности и проросли в огромное, уродливое дерево сомнений. Его ветви этого разрастались с каждой секундой, опутывая сознание колючими лианами недоверия и страха.
«Он такой со всеми».
«Наиграется и уйдёт».
«Не для таких, как ты».
Эти фразы крутились в голове, раз за разом вонзаясь в сознание острыми шипами. Они проникали глубже с каждым ударом сердца, отравляя.
Я шла обратно к дому словно во сне, механически переставляя ватные ноги. Звуки стали приглушёнными, будто я оказалась под водой: шум проезжающих машин доносился издалека, голоса прохожих превращались в неразборчивый шёпот, птичий щебет растворился в вязкой тишине.
Наконец, впереди показались знакомые очертания моего дома. Перила крыльца поблескивали в тусклом свете, цветочные горшки на подоконниках казались безжизненными. Ключ в замке повернулся с тихим скрипом, будто предупреждая о том, что ждёт внутри.
Я с силой захлопнула дверь — та, перенявшая голосовые умения у своей соседки, к счастью, лишь тихо вздохнула в ответ на мою ярость. Прислонившись к прохладной поверхности спиной, я пыталась отдышаться, глотая воздух жадными глотками. Ладони были влажными, а сердце билось так громко, что, казалось, его стук разносится по всему дому.
Не знаю, как мне удалось сдержаться до самого дома — это потребовало колоссальных усилий. Слёзы стояли в горле колючим комом, но я не позволила им пролиться. Медленно сползла по стене на пол, подтянув колени к груди. Прохладный паркет под ногами казался единственной реальностью в этом искажённом мире. Пальцы вцепились в ткань свитера, оставляя белые полумесяцы на костяшках.
Моя защитная скорлупа — прочная, спасительная оболочка из сарказма и отстранённости — сомкнулась вокруг меня с привычным, щемяще-знакомым щелчком. Она всегда спасала, укрывала от боли и разочарований. Железная стена, за которой можно спрятаться, стать невидимой, неуязвимой. Но на этот раз что-то изменилось. Одиночество, которое раньше было убежищем, теперь причиняло острую, почти физическую боль. Оно давило, сжимало грудь, лишало воздуха.
Я обхватила себя руками, пытаясь согреться, но холод шёл изнутри.
Время текло медленно, секунды ползли еле-еле, будто кто-то замедлил ход вселенной специально для меня. Тишина дома давила на виски. Тикали часы, шуршал ветер за окном, где-то вдалеке проезжала машина — все эти привычные звуки сейчас казались чужими и враждебными.
Мысли кружились в голове, как опавшие листья в осеннем вихре. Снова и снова я прокручивала в памяти недавний разговор с Мартой, вспоминала её снисходительную улыбку, колючие фразы. «Он такой со всеми». Эти слова въелись в сознание, отравляя надежду, каждое тёплое воспоминание.
Когда через пару часов раздался уже знакомый стук в дверь, я не шелохнулась. Звук эхом отразился от стен, заставив сердце подскочить, но я лишь плотнее сжала губы и уставилась в одну точку. Стук повторился — настойчивый, но в то же время неуверенный. А потом затих, оставив после себя лишь гулкую пустоту.
Спустя несколько минут телефон пропищал, оповещая о сообщении от Эрика.
«Эй, что там с пылесосом? Нужна помощь кавалерии?»
Его беззаботный, шутливый тон резанул по нервам. Хотелось швырнуть телефон в стену, закричать, выплеснуть всю бурю эмоций, бушующую внутри. Но я лишь сжала пальцы, заставляя себя собраться.
Пальцы задрожали, когда я начала набирать ответ. Каждый символ давался с трудом, будто пробивался сквозь толщу льда.
«Справилась сама. Объявила перемирие. Он получил квартиру на антресолях. Бесплатно».
Слова получились сухими, колючими. Именно такими, какими я хотела их сделать.
Но внутри…
Внутри было пусто и холодно, как в заброшенном доме зимой. Как будто кто-то вынул из груди все чувства, оставив лишь гулкую, бездонную пустоту. Сердце билось глухо, словно через силу, а мысли текли вяло, будто замёрзли.
Я прижала ладони к вискам, пытаясь унять пульсирующую боль. Перед глазами мелькали обрывки воспоминаний: его улыбка, тёплые руки, искренний смех. А поверх всего — хмурое лицо Марты и её безжалостные слова.
Он такой со всеми.
Хотелось кричать, рвать эту невидимую паутину сомнений, но вместо этого я лишь крепче сжимала зубы.
Часы продолжали тикать, отсчитывая минуты моей внутренней борьбы. Я знала: эту ночь мне не пережить без слёз. Но пока… пока я могла держать оборону. Могла притворяться, что всё в порядке.
Что завтра будет новый день.
Но сейчас мне нужно было просто пережить этот день и ночь. Пережить эту боль. Пережить эту пустоту.