Я всегда думала, что у нас с мамой нормальные отношения. Не идеальные — мы не из тех, кто созванивается каждый день и обсуждает сериалы. Но нормальные. Человеческие.
Мама волновалась, когда я сдавала ЕГЭ. Ждала под дверью аудитории, хотя я говорила, что не надо. На свадьбе плакала, обнимала Серёжу и шептала ему что-то про «береги мою девочку». Потом начала аккуратно намекать про внуков — мол, не тороплю, но и годы идут.
Мы созванивались раз в неделю, по воскресеньям. Иногда чаще, если случалось что-то важное. Мама всегда спрашивала про работу, про здоровье, про то, хорошо ли Серёжа ко мне относится. Присылала рецепты в мессенджере с подписью «твой любимый пирог, помнишь?». На Новый год мы приезжали к ней, она накрывала стол на десять блюд, хотя нас было трое. «Пусть будет изобилие», — говорила она, и я закатывала глаза, но в глубине души мне нравилось.
Обычная мама. Обычная жизнь.
Всё изменилось в один день. Позвонила мама, голос странный, взволнованный:
— Лена, ты не поверишь. Бабушка умерла. Мне пришло письмо от нотариуса.
Бабушку — мамину маму — я никогда не видела. Знала только, что она существует где-то в этом же городе, что мама с ней не общается и не хочет объяснять почему. Я в детстве спрашивала пару раз, потом перестала.
Однажды, когда мне было лет двенадцать, я нашла в старом альбоме фотографию незнакомой женщины с жёстким взглядом. Спросила у мамы, кто это. Она помолчала, потом сказала: «Это неважно», — и убрала альбом так далеко, что я его больше никогда не находила. Я тогда почувствовала, что есть темы, которых лучше не касаться. Мама умела молчать так, что вопросы застревали в горле.
Оказалось, бабушка оставила маме три квартиры. Три. Однушка и две двушки.
Мы с Серёжей тогда уже второй год снимали убитую однушку на окраине. Платили двадцать пять тысяч в месяц — треть моей зарплаты. Приличные квартиры стоят ещё больше, увы.
Мы мечтали о своём жилье, откладывали деньги, но каждый месяц что-то съедало накопления: то зуб, то ремонт машины, то внезапно подорожавшие продукты.
И вот — три квартиры.
Я не просила ничего. Честно. Даже мысль, что мама может одну просто подарить, я давила в себе, как что-то неприличное. Но надеялась — по-детски, наверное, глупо — что хотя бы предложит пожить. Временно. Без аренды. Ну ведь логично же? Дочь снимает угол, а тут — три пустые квартиры.
Мама не предложила.
В первые недели после новости о наследстве мама была странно оживлённой. Рассказывала про поездки к нотариусу, про документы, про то, какой ремонт в этих квартирах. «Представляешь, в одной даже паркет сохранился, настоящий, дубовый!» — говорила она с восторгом, и я радовалась за неё.
Думала — ну вот, у мамы теперь обеспеченная старость, не надо будет считать копейки до пенсии. Ни разу, ни единым словом я не намекнула на то, что хотела бы что-то из этого получить. Ждала, что мама сама предложит. Просто временно пожить, чтобы мы уже накопили на своё жильё. Наверное, в этом и была моя ошибка — я ждала.
Сначала я решила, что она просто занята оформлением документов. Потом заметила, что звонки стали реже. Потом — что она не берёт трубку. Потом — что на мои сообщения отвечает односложно, через сутки.
Я приехала к ней сама. Без предупреждения.
— Мам, я что-то не понимаю. Ты на меня обиделась?
Она смотрела мимо меня, куда-то в стену.
— Я просто устала ждать, когда ты начнёшь клянчить.
— Что?
— Квартиру. Я знаю, что ты ждёшь. Все ждут. Только и разговоров будет — когда, мол, мама поделится. Не хочу через это проходить. Не хочу разочаровываться в тебе. А ты ведь начнёшь клянчить рано или поздно. Лучше сразу дистанцию держать.
Я стояла в её прихожей и не могла вдохнуть. Клянчить. Она сказала «клянчить».
Я ничего не попросила. Ни разу. Даже не намекнула. Вообще эти темы не поднимала. А она уже всё решила за меня — какая я, чего хочу, как себя поведу.
— Ясно, — сказала я. — Ну, держи свою дистанцию.
И ушла.
Она не остановила.
Полтора года.
Полтора года без звонков, без сообщений на день рождения, без «как дела». Я первое время ждала — вдруг одумается, напишет. Про извинения говорить глупо, мама не из таких, но просто звонок я ждала. Потом перестала ждать. Потом стало легче. Потом почти перестала вспоминать.
Первые месяцы были тяжёлыми. Я ловила себя на том, что тянусь к телефону в воскресенье вечером — по привычке. Что хочу скинуть маме фотографию заката или смешного кота, как раньше. Серёжа однажды застал меня плачущей на кухне и долго молчал, обнимая. Он не уговаривал помириться, не говорил, что мама права или неправа. Просто был рядом. Это помогало больше любых слов.
Мы с Серёжей накопили на первый взнос, взяли ипотеку. Своя квартира — маленькая, на пятнадцать лет кредита, зато своя. Я красила стены сама, дышала этим запахом ремонта и думала: вот она, взрослая жизнь. Когда не на кого рассчитывать, только на себя.
А потом мама позвонила.
Я не сразу узнала номер — давно удалила из контактов. Взяла трубку и услышала всхлипы.
— Леночка... Лена, у меня такие проблемы, ты не представляешь...
Один жилец съехал, не заплатив за четыре месяца. Второй устроил в квартире погром — выбитые двери, разбитая сантехника, дыры в стенах. Третий залил соседей, и теперь маме выставили счёт на триста тысяч. А ещё налоговая: оказывается, за сдачу квартир надо платить налог, а мама не платила ничего, и теперь там пени, штрафы, чуть ли не суд.
Мама говорила сорок минут, почти без пауз. Рассказывала, как жилец-неплательщик грозился подать на неё в суд, когда она попыталась его выселить. Как в разгромленной квартире пришлось менять даже трубы, потому что их тоже умудрились повредить. Как соседи снизу звонят каждый день и требуют деньги за ремонт, угрожают полицией. Как она не спит ночами, пьёт валерьянку, а давление скачет так, что врач говорит про больницу.
— Я не знала, что так сложно... А там ремонты, и эти люди ужасные, и документы какие-то, и я одна...
Я слушала.
Вспоминала, как стояла в её прихожей. «Клянчить».
— Сочувствую, — сказала я.
И положила трубку.
Потом долго сидела в тишине. Серёжа вышел из комнаты, увидел моё лицо, спросил: «Кто звонил?». Я сказала — мама. Он кивнул и пошёл ставить чайник. Не стал расспрашивать, за что я ему благодарна. Я думала о том, что полтора года назад бросилась бы помогать не раздумывая. Искала бы юристов, читала бы законы, ездила бы с ней по инстанциям. Потому что она — мама. А сейчас сидела и чувствовала внутри только пустоту. Ни злорадства, ни жалости. Просто ничего.
Наверное, это жестоко. Наверное, она моя мать, и надо бы помочь, поддержать, подсказать хотя бы. Но почему-то не было желания кидаться на помощь.
А ещё я не услышала извинений или хотя бы каких-то намёков на него. Мама просто вывалила на меня свои проблемы и всё. Все плохие, ей тяжело, всё. Да, я маме сочувствую, но помогать не побегу. А то вдруг мама подумает, что я делаю это с умыслом и опять потом буду клянчить квартиру.