Мария стояла у окна, разглядывая трещину в стекле — тонкую, почти незаметную паутинку, которая появилась прошлой зимой и с тех пор медленно ползла вверх. Она провела пальцем по холодному стеклу, думая о том, что пора бы вызвать мастера. Но деньги уходили на другое: сначала репетиторы для Антона, потом платный вуз, затем помощь с первой машиной. Трещина подождет. Трещины всегда ждут.
В свои пятьдесят пять Мария чувствовала себя на все семьдесят. Ноги гудели после смены в больнице — она работала старшей медсестрой в отделении травматологии, и сутки через двое давно стали привычным ритмом жизни, убивающим здоровье, но позволяющим держаться на плаву.
В прихожей хлопнула дверь. Мария вздрогнула, привычно сжалась внутри, хотя внешне осталась спокойной.
— Мам, есть что поесть? — голос сына звучал требовательно, без приветствия.
Антон вошел на кухню, бросив на стул мокрую куртку. В свои тридцать лет он выглядел отлично: модная стрижка, дорогой парфюм, новый смартфон в руках. Он работал менеджером в какой-то фирме по продаже запчастей, зарплата была приличная, но деньги у него никогда не задерживались. Они уходили на развлечения, брендовую одежду и бесконечные встречи с друзьями. Продукты, коммуналка и бытовая химия по умолчанию считались заботой матери.
— Гречка с курицей, сейчас разогрею, — тихо ответила Мария, доставая тарелку из сушилки. — Как день прошел?
— Нормально, — буркнул Антон, утыкаясь в экран телефона. — Начальник идиот, снова планы поднял. Слушай, я там кроссовки в коридоре оставил, они грязные, протри потом, а? Мне завтра на встречу.
Мария замерла с тарелкой в руке. Эта будничная просьба, брошенная так легко, будто она была прислугой, кольнула сердце. Но она промолчала. Привычка терпеть и сглаживать углы вырабатывалась десятилетиями.
— Антоша, нам надо поговорить, — начала она, ставя перед сыном тарелку.
— Ну, что опять? — он даже не поднял глаз. — Если про коммуналку, то у меня сейчас голяк, я же говорил. В следующем месяце закину пару тысяч.
— Нет, не про коммуналку. Пришли документы на квартиру бабушки Веры.
Антон наконец отложил телефон и оживился. В его глазах блеснул хищный огонек, который Мария замечала все чаще, но боялась себе в этом признаться. Бабушка Вера, мать Марии, умерла полгода назад, оставив в наследство небольшую «однушку» на окраине города. Квартира была старенькая, требовала ремонта, но это была недвижимость.
— О, наконец-то! — Антон потер руки. — Я уже думал, эти бюрократы никогда не разродятся. Слушай, я тут прикинул, там ремонт, конечно, нужен капитальный. Но место перспективное, метро скоро дотянут. Я уже даже с парнями договорился, они мне бригаду подгонят по дешевке.
Мария села напротив сына, сцепив пальцы в замок так крепко, что начала чувствовать онемение.
— Антон, я не собираюсь делать там ремонт. Я хочу продать эту квартиру.
Сын застыл с ложкой у рта. Курица медленно остывала в тарелке.
— В смысле — продать? — его тон резко изменился, в голосе зазвучали металлические нотки. — Зачем? Чтобы деньги просто так лежали и обесценивались? Мам, ты вообще в экономике не шаришь. Недвижимость — это актив!
— Мне нужны деньги, сынок, — твердо сказала Мария, глядя ему в переносицу. — У меня зубы рушатся, нужно протезирование, это огромные суммы. И санаторий мне врач настоятельно рекомендует, сердце шалит. Да и кредит, который я брала тебе на ноутбук, еще не закрыт. Я хочу пожить немного для себя. Впервые за тридцать лет.
Антон с грохотом опустил ложку. Брызги соуса разлетелись по клеенчатой скатерти.
— Для себя? — он усмехнулся, и эта усмешка исказила его красивое лицо. — Мам, ты серьезно? Тебе полтинник с хвостиком, какой «для себя»? Ты же старая уже. А у меня вся жизнь впереди! Мне база нужна, старт! Я, может, жениться соберусь, мне куда жену приводить? Сюда, в эту дыру?
— Эта «дыра» — мой дом, в котором ты живешь тридцать лет на всем готовом, — голос Марии дрогнул, но она не отступила. — И я не старая. Я просто устала, Антон. Я тебя выучила, на ноги поставила. Квартира бабушки — это мой шанс выдохнуть.
Сын встал из-за стола, нависая над матерью. В кухне стало тесно от его агрессии.
— Шанс выдохнуть? Ты эгоистка, мам. Вот реально, эгоистка. Я думал, мы семья. Думал, ты хочешь, чтобы сын человеком стал, а ты... Зубы ей нужны! В поликлинике бесплатно вставь, какая тебе разница?
— Антон, не смей так со мной разговаривать!
— А как с тобой разговаривать? — он начал расхаживать по кухне, размахивая руками. — Ты всю жизнь мне твердила: «Все для тебя, Антоша, все для тебя». А как до дела дошло, так сразу в кусты? Да нормальные родители последнее отдают, чтобы дети в люди выбились! Вон у Витьки родители ему «трешку» в центре купили, машину подарили. А я? Я на старом ведре езжу и с мамой живу в тридцать лет! Позорище!
Мария чувствовала, как внутри нарастает холод. Будто кто-то открыл окно в морозную ночь, и ледяной ветер выдувал остатки материнской любви, оставляя только горькую, звенящую пустоту.
— Витька, между прочим, с третьего курса работает и родителям помогает, — тихо заметила она. — А ты, когда последний раз продукты покупал?
— Опять ты попрекаешь куском хлеба! — голос Антона сорвался на фальцет. — Да чтоб ты подавилась своей едой! Я, может, потому и не зарабатываю миллионы, что у меня старта нет! Ты меня никогда не поддерживала, только требовала и ныла. «Учись, работай, экономь». Тоска зеленая! Ты сама неудачница и меня такой же серой мышью хочешь сделать!
Слова били наотмашь, больнее пощечин. Мария смотрела на сына и видела перед собой чужого человека. Куда делся тот ласковый мальчик, который рисовал ей открытки на 8 Марта? Когда он превратился в этого циничного потребителя?
— Антон, я прошу тебя успокоиться. Квартира моя по закону. Я ее продам. Часть денег, возможно, дам тебе на первый взнос по ипотеке. Но переписывать жилье на тебя я не буду.
Это решение далось ей нелегко, она обдумывала его бессонными ночами. Ей казалось, это справедливо. Но Антона такой расклад не устраивал.
— Подачку мне кинуть решила? — он зло рассмеялся. — «Часть денег»! Да ты обязана мне эту квартиру отдать! Обязана, слышишь? За то, что я без отца рос!
Кровь отхлынула от лица Марии. Тема отца была табу в их доме. Муж ушел, когда Антону было два года, просто испарился, не желая тянуть лямку отцовства. Мария никогда не говорила о нем плохо, просто сказала, что «папа уехал». Она тащила все на себе, работала на трех работах, чтобы сын не чувствовал себя ущемленным.
— При чем тут отец? — прошептала она.
— При том! — заорал Антон, наклоняясь к самому ее лицу. Его глаза были налиты кровью. — Ты сама виновата, что отец ушёл! Кому нужна такая зануда и клуша? Ты его запилила, наверное, вот он и сбежал! Ты всю жизнь была обузой, даже для собственного мужа. И для меня ты обуза! Вечно со своими болячками, со своим контролем. Я тебя терплю только потому, что жить бесплатно удобно!
В кухне повисла тишина. Слышно было только, как капает вода из крана: кап... кап... кап...
В этот момент что-то сломалось внутри Марии. Громко, с хрустом, как ломается сухая ветка под ногой. Это была не обида, нет. Обида — это чувство живое, горячее. А это было омертвение. Она смотрела на искаженное злобой лицо сына и понимала: перед ней враг. Не родная кровь, не плоть от плоти, а паразит, который выжрал ее изнутри и теперь требует добавки.
Сын перешел все границы и обругал её — она навсегда закрыла дверь их токсичным отношениям. Эта мысль пронеслась в голове четко, как бегущая строка.
Мария медленно встала. Ее движения были спокойными, даже плавными, что совершенно не вязалось с бурей, бушевавшей в душе минуту назад.
— Уходи, — сказала она. Голос прозвучал глухо, но твердо.
Антон опешил. Он ожидал слез, оправданий, криков, сердечного приступа — чего угодно, только не этого ледяного спокойствия.
— Чего? — переспросил он.
— Уходи из моего дома. Сейчас же.
— Мам, ты че, больная? Куда я пойду? Уже поздно.
— Меня это не волнует. Ты взрослый мужчина, у которого «вся жизнь впереди». Вот и иди в эту жизнь. К друзьям, к девушке, в отель. Мне все равно.
— Да ты блефуешь, — Антон фыркнул, но в глазах мелькнула неуверенность. — Поорали и хватит. Давай не начинай драму.
Мария молча вышла из кухни, прошла в его комнату. Там царил привычный хаос: разбросанная одежда, пустые банки из-под энергетиков, коробки от пиццы. Она достала с антресоли большой дорожный чемодан — тот самый, с которым они ездили на море, когда Антон был маленьким. Раскрыла его и начала методично сбрасывать туда его вещи. Джинсы, футболки, свитера — все летело в одну кучу.
Антон вбежал в комнату, когда чемодан был уже наполовину полон.
— Ты что творишь?! А ну оставь мои шмотки!
Он попытался выхватить у нее стопку рубашек, но Мария с неожиданной силой оттолкнула его руку.
— Не прикасайся ко мне. Никогда больше ко мне не прикасайся.
В ее взгляде было столько холода, что Антон отшатнулся. Он впервые испугался матери. Не ее крика, а ее отчуждения. Она смотрела на него как на пустое место.
— Собирайся, Антон. У тебя десять минут. Если не уедешь сам, я вызову полицию. Скажу, что пьяный дебошир угрожает мне расправой. И поверь, мне поверят. Я медработник, меня тут все участковые знают.
— Ты родного сына выгоняешь? Из-за какой-то квартиры? — он попытался давить на жалость, меняя тактику. — Мамочка, ну прости, ну сорвался. У меня стресс на работе...
— Нет у тебя никакой матери, — отрезала Мария, застегивая молнию на чемодане. — Та женщина, которую ты называл неудачницей и обузой, умерла пять минут назад на той кухне. А я — хозяйка этой квартиры, и я не желаю видеть тебя здесь.
Следующие полчаса прошли как в тумане. Антон то кричал, то пытался извиняться, то снова переходил на оскорбления, называя ее сумасшедшей истеричкой. Мария не слушала. Она стояла у двери, держа в руке телефон с набранным номером полиции, и ждала.
Когда дверь за сыном наконец захлопнулась, она не стала плакать. Она закрыла замок на все обороты, накинула цепочку. Потом подошла к окну. Внизу Антон запихивал чемодан в багажник такси, яростно хлопая дверцей. Машина тронулась и исчезла за поворотом.
Только тогда Мария опустилась на пол у двери, прижавшись спиной к косяку. Но слез не было. Было странное, пугающее чувство облегчения. В квартире стало тихо. Исчезло напряжение, которое висело в воздухе годами. Никто не требовал еды, никто не бросал грязные носки посреди коридора, никто не смотрел на нее с презрением.
Утром она не пошла на работу — взяла отгул. Первым делом позвонила слесарю.
— Нужен дополнительный засов, — сказала она. — Надежный.
— Понятное дело, — кивнул мастер, пожилой мужчина с добрыми глазами, не задавая лишних вопросов.
Пока мастер возился с дверью, Мария заварила себе крепкий чай и достала блокнот. Она составила план действий. Пункт первый: продажа бабушкиной квартиры. Пункт второй: стоматолог. Пункт третий: санаторий в Кисловодске.
Дни потекли размеренно и спокойно. Антон объявился через неделю. Он звонил, сначала с угрозами («я тебя засужу, я тут прописан!»), потом с мольбами («мам, у меня деньги кончились, пусти переночевать»). Мария не брала трубку. Она занесла его номер в черный список. Когда он начал ломиться в дверь, она спокойно предупредила через закрытую дверь, что наряд полиции уже выехал. Антон, ругаясь, ушел.
Процесс продажи квартиры занял два месяца. Все это время Мария чувствовала, как к ней возвращаются силы. Она начала высыпаться. Перестала экономить на еде, покупая себе фрукты и хороший сыр. Вечерами она читала книги, а не стояла у плиты, наготавливая кастрюли еды, которая исчезала за один присест.
Однажды, возвращаясь от нотариуса после оформления сделки, она увидела Антона у подъезда. Он выглядел помятым, осунувшимся. На нем была та же куртка, но уже не такая чистая.
— Мать, — он шагнул к ней, пытаясь изобразить раскаяние. — Ну хватит уже. Я все осознал. Был неправ. Давай поговорим.
Мария остановилась в паре метров от него. Она смотрела на него и не чувствовала ничего, кроме легкой брезгливости. Как будто видела дальнего, неприятного знакомого.
— Нам не о чем говорить, Антон.
— Да как не о чем? Я твой сын! Мне жить негде, я сейчас у друга на раскладушке кантуюсь, но он выгоняет. Ты квартиру продала? Деньги же есть. Дай хоть на съем, на первое время. Я отдам, честное слово!
— Денег нет, — спокойно ответила Мария. — Я оплатила лечение и путевку.
— Все потратила?! — глаза Антона округлились. — На себя?
— На себя. И еще кое-что.
Она не стала рассказывать ему о своем визите к юристу неделю назад. О том, как она составила завещание. В нем черным по белому было написано, что ее собственная квартира — эта самая двухкомнатная, в которой они жили, — после ее смерти переходит в собственность благотворительного фонда помощи детям с тяжелыми заболеваниями. Она лишила Антона всего. И не из мести, а чтобы освободить его. Пусть учится жить сам. Пусть поймет цену деньгам и крыше над головой.
— Ты чудовище, — выплюнул Антон. — Ты просто старая ведьма. Чтоб ты сдохла одна в этой квартире!
— Может и одна, — Мария пожала плечами, и улыбка, легкая и светлая, коснулась ее губ. — Зато в покое.
Она обошла сына и направилась к подъезду. Ключ мягко вошел в скважину. Дверь открылась и закрылась, отсекая прошлое.
Вечером Мария сидела у окна с той самой трещиной, укутавшись в теплый плед. Перед ней стояла чашка травяного чая. Город засыпал, мигая огнями. Где-то там, в этом огромном городе, был ее биологический сын, взрослый мужчина, который теперь вынужден был строить свою жизнь сам, без подпорок и страховок. Может быть, это сделает его человеком. А может быть, и нет. Это был уже его выбор.
Мария сделала глоток ароматного чая и закрыла глаза. Впервые за многие годы она не думала о том, что приготовить на завтра, где достать денег и как угодить капризному ребенку. Она думала о том, что в санатории будет чудесный парк, и она обязательно возьмет с собой новый роман, который давно хотела прочитать.
Жизнь, оказывается, не закончилась. Она только начиналась. И в этой новой жизни не было места токсичности, обидам и неблагодарности. В ней было место только для уважения к себе.
Последние месяцы перед поездкой она провела, занимаясь собой. Она сменила прическу, купила новое пальто. Коллеги на работе удивлялись переменам: «Мария Ивановна, вы прямо светитесь! Влюбились, что ли?». Она лишь загадочно улыбалась. Да, она влюбилась. В свою собственную жизнь, которую чуть не потеряла в жертвенном огне материнства.
А завещание лежало в верхнем ящике комода, надежно скрепленное печатью нотариуса, как гарантия того, что никто больше не посмеет ждать ее смерти как праздника. Теперь ее жизнь принадлежала только ей.
Спасибо за прочтение👍