Часть 1. А ТЫ ПРАВДА ЧУЖОЙ?
Дождь стучал в окна кухни, вычерчивая на стекле серебристые дорожки. За праздничным столом сидела вся семья: мама Татьяна, папа Алексей, пятнадцатилетняя Лиза, её младший брат, девятилетний Серёжа, и их бабушка, Анна Викторовна.
— Лиза, отрежь-ка брату кусочек побольше, с вишней, — сказала Анна Викторовна, ласково поправляя Серёже воротник рубашки. — Растущий организм.
Лиза подвинула тарелку. Её взгляд скользнул по другому концу стола, где так же молча, как и всегда в такие моменты, сидел Максим. Ему было двенадцать. Он не тянулся за пирогом, а ждал, когда мама сама положит ему на тарелку.
— Максу тоже с вишней? — спросила Анна Викторовна, и в её голосе прозвучала та самая, едва уловимая нота, которую все давно слышали, но делали вид, что нет.
— Конечно, — тихо ответила Татьяна.
— Он же не любит вишню, — сказала Анна Викторовна, не глядя на внука. — Лучше дай ему с яблоками. Мы же знаем его вкусы.
«Мы», — мысленно повторил Максим. Это «мы» никогда не включало его. Оно означало бабушку, Серёжу, Лизу. Родителей… они были где-то посередине, в неопределённости, которая ранила больше, чем открытая холодность.
— Бабушка, я сейчас люблю вишню, — сказал он, глядя на свои руки.
— Ну разлюбишь же ещё, — отмахнулась она. — Вкусы у детей постоянно меняются. А у нашего Серёжки от папы любовь к вишне, помнишь, Лёша, как ты в детстве ее лопал?
Алексей заерзал на стуле.
— Мам, хватит.
Но семантическая бомба была уже заложена. Максим почувствовал, как горло сжал ком. Он поймал взгляд Лизы. В её глазах читалось сожаление и понимание. Она-то всегда была на его стороне. Но и она не могла ничего изменить.
Позже, когда они с Серёжей остались в детской, младший, сметливый и избалованный любовью, спросил:
— Макс, а ты правда чужой?
— Я твой брат, — сквозь зубы ответил Максим.
— Но не по крови, — с детской жестокой прямотой констатировал Серёжа. — Бабуля говорит.
Максим ничего не ответил. Он просто отвернулся к стене, где висела карта звёздного неба — подарок на десятилетие от Татьяны и Алексея. Они любили его. Он это знал. Но их любовь была какой-то осторожной, как будто они сами боялись споткнуться о невидимую стену, которую возводила Анна Викторовна.
Часть 2. Я БЫЛА ГЛУПА
Прошли годы. Максиму стукнуло шестнадцать. Он стал замкнутым, предпочитал общество книг или длительных велопрогулок обществу семьи. Анна Викторовна, теперь чаще болевшая, переехала к ним. И её колкости стали реже, но от этого ещё болезненнее, будто отточенные годами.
В тот роковой день родители уехали за город, Лиза была на дополнительных занятиях. Дома оставались Максим, Серёжа и спящая в своей комнате бабушка. Максим решал задачи по физике, Серёжа бегал по коридору с новой радиоуправляемой машинкой.
Запах почувствовал первым Максим. Едкий, сладковатый, чужой. Он вскочил и выбежал в коридор. Из-под двери комнаты бабушки валил густой, чёрный дым.
— Бабушка! — закричал он и рванул к двери. Он набрал воздуха, открыл дверь. В комнате, затянутой сизым маревом, на кровати металась Анна Викторовна, не в силах подняться. Огня еще не было видно, но тлели шторы у балкона.
«Звони 01!» — закричал он у себя в голове, но в этот момент услышал за спиной испуганный всхлип.
Серёжа стоял в дыму, парализованный страхом, и смотрел на открытую, пожираемую дымом пасть комнаты.
— Серёжа, на улицу! Беги! — заорал Максим.
Но младший брат, охваченный паникой, не двигался.
И тут в голове у Максима что-то щёлкнуло. Весь холод, вся боль, все эти «не родной», «чужой» — исчезли. Остался только перепуганный мальчик, которого он учил кататься на велосипеде и которому показывал созвездия. Его брат.
Не думая, он сдернул с вешалки в коридоре папин тяжелый халат, накинул на Серёжу и грубо толкнул его к выходу из квартиры.
— Вниз!
Затем, обмотав лицо футболкой, он нырнул обратно в ад.
Дым выедал глаза. Он нащупал бабушку, сорвал с кровати одеяло, накрыл её и потащил к выходу. Она была тяжёлой и беспомощной. Её хриплое «Максим…» тонуло в треске горящей ткани.
— Тише! — прохрипел он, не узнавая своего голоса.
Он тащил её, спотыкаясь, чувствуя, как жар прожигает воздух. Последние метры до порога преодолел ползком, вытолкнув бабушкино тело в подъезд.
Когда он, задыхаясь, выкатился следом, дым уже вырывался из квартиры. На лестничной площадке сидел, плача, Серёжа, обмотанный в халат. Через минуту раздались сирены.
В больнице было тихо. Анна Викторовна, получившая отравление дымом, но спасённая, лежала в кислородной маске. Рядом, за её руку, держался перепуганный Серёжа. Родители и Лиза, бледные, стояли вокруг.
Максим сидел на стуле в углу, в задымленной футболке, с сажей на лице. Он смотрел в пол. Вдруг он почувствовал на себе взгляд. Поднял голову.
Анна Викторовна сняла маску. Её старые, уставшие глаза, полные слёз, смотрели прямо на него.
Она протянула к нему дрожащую руку.
— Максим, — её голос был хриплым шепотом. — Внучек мой… Прости меня.
Он не двигался. Казалось, весь мир замер.
— Ты спас меня. Ты мог убежать, — она говорила, давясь словами.
Татьяна тихо заплакала, прижавшись к плечу Алексея.
— Я была глупа. Любовь — она не в венах. Она в сердце. Она заставляет вернуться в огонь. Моё сердце в тот миг за тебя замерло. За моего внука.
Максим медленно поднялся. Он подошёл к кровати и взял её протянутую руку. Холодную, тонкую, родную.
— Бабушка, — выдохнул он. И этого одного слова было достаточно.
В тот миг, в перепачканном сажей подростке, в его молчаливой отваге, для всех — для отца, для матери, для сестры, и прежде всего, для него самого — рухнула последняя стена. Не было больше «приемного». Был сын, брат, внук. Самый что ни на есть родной. Потому что родство — это выбор сердца.