Поезд шёл на Ярославль, набирая ход. Конвоир Васильев стоял у двери уборной, комиссар Рязанов курил в коридоре. Арестант попросился по нужде, его отвели. А через минуту раздался треск стекла, и в октябрьскую темноту, под колёса встречных составов, вылетело тело.
Конвоир бросился к разбитому окну, но стрелять было уже не в кого. Только чёрный лес по обе стороны насыпи.
Поезд дёрнулся, завизжали тормоза. Остановились метрах в двухстах пятидесяти от места побега. Конвойные выскочили на насыпь с фонарями, но ни крови, ни следов не нашли. Беглец как сквозь землю провалился.
Кто же выпрыгнул из окна на полном ходу?
Признаюсь, я долго не мог понять, как сын народного учителя из персидского захолустья дослужился до двух Георгиевских крестов и стал живой легендой Гражданской войны. Но если разобраться, ничего удивительного тут нет.
Гайк Бжишкян (1887-1937) родился в Тебризе, в семье народного учителя, который заодно был и основателем армянской партии «Гнчак».
Мальчика отдали в духовную семинарию в Тифлисе, но священника из него не вышло. Вышел из него революционер. В семнадцать лет Гайк уже сидел в Баиловской тюрьме за подрывную деятельность, а в двадцать участвовал в покушении на наместника Кавказа князя Голицына, известного армянофоба.
Когда грянула Первая мировая, Бжишкян добровольцем пошёл на Кавказский фронт. Командовал ротой армянских добровольцев, воевал с турками, брал Эрзрум. Генерал Юденич лично вручил ему два Георгиевских креста и произвёл в штабс-капитаны. Карьера для сына учителя из Персии по тем временам головокружительная.
После революции Гайк взял себе партийное имя Гая и оказался на Восточном фронте, где формировал из добровольцев "Железную дивизию".
Летом 1918 года белые взяли Симбирск, родину Ленина. Взял город подполковник Каппель, который потом станет легендой белого движения. Для большевиков удар был чувствительный. Ленин, ещё не оправившийся от покушения Фанни Каплан, требовал вернуть родной город любой ценой.
12 сентября 1918 года Железная дивизия Гая взяла Симбирск обратно. В тот же вечер на Соборной площади собрался митинг, и Гай отправил телеграмму раненому вождю:
«Взятие вашего родного города, это ответ за одну вашу рану, а за другую рану будет Самара».
Ленин ответил, что взятие Симбирска есть «самая целебная, самая лучшая повязка» на его раны.
С этого момента Гай стал знаменит. Командовал армией, корпусом, дошёл до Варшавы в польскую кампанию двадцатого года. Под Варшавой его корпус попал в окружение и был вынужден уйти в Восточную Пруссию, где интернировался. Гая Дмитриевич вернулся домой только в 1921-м.
Потом была Армения, где он стал наркомом по военным делам. Потом кавалерийский корпус в Белоруссии. В его дивизии служил молодой командир полка Георгий Жуков, которого Гай приметил и отправил учиться в кавалерийскую школу. Жуков потом вспоминал о нём тепло: красивый человек, по-военному подтянутый, образованный.
К тридцать пятому году Гай был комкором, профессором Академии имени Жуковского, читал лекции по истории войн. Живая легенда Гражданской, весь в орденах.
В июне 1935 года ветераны Железной дивизии подали ходатайство о награждении своего бывшего командира орденом Ленина. А через неделю, 3 июля, Гая арестовали в Минске.
Что же случилось?
А случилась всё по пьяной лавочке. На какой-то вечеринке, подвыпив, комкор сказал одному беспартийному знакомому:
«Надо убрать Сталина. Его всё равно уберут».
Знакомый донёс. Гая взяли.
Из Бутырской тюрьмы он написал покаянное письмо наркому Ягоде. Признавал своё «гнусное преступление», молил о снисхождении. Особое совещание при НКВД приговорило его к пяти годам лагерей. Это был максимум, который могло дать ОСО по тогдашним правилам.
22 октября 1935 года арестанта повезли из Москвы в Ярославский изолятор.
И тут случилась первая странность. Гая везли не в арестантском вагоне, а в особом купе мягкого вагона. Конвой состоял из комиссара Рязанова, конвоира Васильева и ещё одного красноармейца. Почему осуждённому на лагерь устроили такой комфорт, никто потом объяснить не смог.
Где-то в районе станции Берендеево, уже в темноте, Гай попросился в туалет. Его отвели. Конвоир встал у двери. И тут из уборной раздался грохот, звон стекла, и комкор вылетел в разбитое окно вместе с рамой.
Поезд шёл со скоростью около сорока километров в час.
Когда Сталину в Сочи доложили о побеге, он пришёл в ярость. Потребовал докладывать каждый час.
Масштаб облавы получился неслыханный. На поиски бросили девятьсот курсантов Высшей пограничной школы, весь личный состав окрестных отделов НКВД, колхозников, комсомольцев и партактив.
Оцепили округу радиусом в сто километров. Начальником центрального штаба по поимке назначили заместителя наркома Прокофьева. Штаб должен был докладывать Сталину уже каждые сорок пять минут.
Читатель, надеюсь, оценит масштаб: девятьсот вооружённых людей на одного пятидесятилетнего человека со сломанной ногой, лежащего где-то в лесу. (да, когда Гая Дмитриевич прыгал, он сломал себе ногу)
Чекист Михаил Шрейдер, принимавший донесения в Иваново, вспоминал потом, что член коллегии НКВД Миронов говорил с ним об этом деле со странной иронией.
Шрейдер тогда не понял почему. Понял позже: Миронов, человек умный, уже тогда видел, что Гай никакой не страшный преступник, а вся эта истерика вокруг фразы, брошенной в хмельном угаре, есть чистое безумие.
Двое суток прочёсывали леса. Трое суток. Беглеца не было.
Нашли его не чекисты. Нашли сельский учитель и колхозник из окрестной деревни. Комкор лежал в стогу сена со сломанной ногой.
К стогу подъехал Михаил Фриновский, в то время заместитель наркома, будущий организатор Большого террора. Протянул руку:
«Здорово, Гай!»
Комкор, лёжа в соломе, ответил:
«Всякой сволочи руки не подаю».
25 октября 1935 года Сталин, всё ещё кипя от злости, написал из Сочи письмо Ягоде. Текст этого письма сохранился.
Сталин называл Гая «сопляком». Спрашивал, кому вообще нужна Чека, если «для поимки одного сопляка потребовалось мобилизовать девятьсот командиров». Писал, что версия побега через окно на полном ходу «маловероятна», что скорее всего арестант переоделся и вышел на станции, а конвойные его выпустили.
Из чего следовало, что чекистская часть НКВД «не имеет настоящего руководства и переживает процесс разложения».
Это письмо стало одним из гвоздей в гроб карьеры Ягоды. Через год его сняли и заменили Ежовым.
А Гая отправили в тюремную больницу, вылечили ногу и завели новое дело. Теперь уже не за фразу, брошенную на вечеринке, а за «участие в антисоветской террористической организации правых».
7 декабря 1937 года Сталин, Молотов и Жданов подписали расстрельный список под названием «Москва-центр». В списке было 272 человека. Гай шёл под номером сорок восемь, первая категория.
11 декабря 1937 года Военная коллегия Верховного суда приговорила его к расстрелу. В тот же день приговор привели в исполнение.
Реабилитировали комкора в январе 1956 года.
Фриновский, которому Гай отказался подать руку, пережил его на два года. В феврале сорокового его расстреляли на Лубянке по обвинению в заговоре. Перед казнью успели расстрелять его жену, аспирантку Института истории, и семнадцатилетнего сына, ученика десятого класса.
Гая реабилитировали.
Фриновского не реабилитировали до сих пор.