Вера собиралась на дачу, когда телефон ожил незнакомым номером. Она бы не взяла — сейчас столько спама, — но почему-то сердце кольнуло.
— Алло?
— Вер... Это Тамара. Соседка бывшая. Помнишь?
Голос был скрипучим, чужим, но интонации — те самые, звонкие, из молодости.
— Тома? — Вера опустилась на пуфик в прихожей. — Господи, двадцать лет прошло! Ты где?
— Я в онкоцентре, Вер. Четвертая стадия. Врачи говорят — финишная прямая.
— О боже...
— Приедешь? Поговорить надо. Только... одна приезжай. Без Гоши.
Вера положила трубку и посмотрела на свое отражение в зеркале. Ей пятьдесят. Обычная женщина: стрижка «лесенкой», морщинки у глаз, добрый муж Георгий, взрослый сын Коля.
Тамара была другой. Яркая брюнетка, смех как колокольчик, всегда при макияже, всегда в поиске «настоящей любви».
Двадцать лет назад Тамара уехала в Москву «за счастьем». И пропала.
Вера поехала сразу. Георгию сказала, что навестит коллегу.
В палате пахло лекарствами и безысходностью. На койке у окна лежала высохшая старуха с коротким ежиком седых волос. Только глаза остались прежними — черные, горящие.
— Привет, Верунчик, — Тамара слабо улыбнулась. — Не узнала? Да я сама себя в зеркале пугаюсь.
Вера села на край кровати, взяла сухую, горячую руку подруги.
— Как же так, Тома?
— Да вот так. Прогуляла жизнь, а счет принесли сейчас.
Тамара закашлялась, выпила воды.
— Я тебя не просто так позвала, Вер. Исповедоваться попу не хочу, не верю я им. А перед тобой виновата.
— В чем? Денег ты мне не должна, зла не делала...
— Делала, — перебила Тамара. — Помнишь, как Колька твой заболел? Пневмония тяжелая, вы с ним три недели в инфекционке лежали.
— Помню, конечно. Я думала, с ума сойду от страха.
— А Гоша твой дома один остался. Растерянный такой, неприкаянный. Я заходила к нему. Суп варила, котлеты жарила. По-соседски.
Вера напряглась. Она помнила те котлеты. Георгий тогда говорил: «Томка — мировая баба, помогает, пока ты там бьешься».
— И вот... — Тамара отвела взгляд к окну. — Выпили мы как-то вечером. Он плакал, за сына боялся. Я утешала. А потом... ну, сама понимаешь. Дело молодое, кровь горячая.
Вера медленно отняла свою руку.
— Что ты такое говоришь?
— Спали мы, Вер. Три ночи подряд. Пока ты в больнице с ребенком за жизнь боролась. Потом я испугалась. Поняла, что влюбилась, а он... Он утром протрезвел и на меня смотреть не мог. Стыдно ему было. Вот я и уехала в Москву. Сбежала.
В палате повисла тишина. Слышно было, как капает лекарство в капельнице.
— Зачем? — тихо спросила Вера. — Зачем ты мне это сейчас говоришь?
— Умирать с камнем на душе страшно. Хочу, чтобы ты простила. Тогда, может, и там полегче будет.
Вера встала. Ноги были ватными.
— Ты хочешь облегчить душу? За мой счет? — голос её задрожал. — Ты двадцать лет молчала. А теперь решила скинуть этот груз на меня? Чтобы я с ним жила, а ты спокойно ушла?
— Вер, ну мы же молодые были...
— Мы были семьей! — крикнула Вера, не сдержавшись. — У меня сын задыхался, а вы... вы развлекались!
Она развернулась и вышла, не слушая жалкое «прости» в спину.
Вера не сказала мужу сразу. Неделю она ходила как тень. Смотрела, как Георгий чинит кран, как смотрит телевизор, как ест её борщ. И видела не родного мужа, а чужого мужчину, который предал её в самый страшный момент.
Все эти двадцать лет — счастливые, спокойные — вдруг показались фальшивкой.
В субботу Георгий не выдержал:
— Вера, что происходит? Ты на меня смотришь, как на врага народа.
Они сидели на кухне. За окном лил дождь.
— Я была у Тамары, — сказала Вера. — Она умирает.
— Жаль, — искренне сказал Георгий. — Хорошая была девка.
— Хорошая. Она мне рассказала, как вы с ней «горевали», пока я в больнице с Колей лежала.
Георгий замер с чашкой у рта. Лицо его посерело.
— Вера...
— Было?
Он поставил чашку. Опустил глаза.
— Было.
Короткое слово ударило больнее, чем весь рассказ Тамары.
— Почему ты молчал?
— А что я должен был сказать? «Дорогая, пока ты спасала сына, я напился и переспал с соседкой»? Я проклинал себя за это каждый день. Я хотел сохранить семью.
— Ты сохранял свою шкуру, Гоша. Ты просто трус.
Он молчал. Не оправдывался.
— Уходи, — сказала Вера. — Видеть тебя не могу.
Георгий собрал сумку за десять минут. Он не спорил, не умолял. Просто положил ключи на тумбочку и ушел в дождь.
Месяц прошел в аду. Сын звонил, пытался мирить, но Вера молчала. Она не могла объяснить Коле, почему выгнала отца. Как сказать сыну, что его болезнь стала фоном для измены?
Потом позвонили из хосписа. Тамары не стало.
Медсестра передала Вере конверт.
«Веруня, если ты читаешь это, значит, я уже всё. Прости меня, дуру старую. Я ведь соврала тебе тогда, в палате. Не про любовь я хотела сказать. Я хотела сказать, что Гоша твой — однолюб. Те три ночи... Я его, пьяного, сама затащила. А он утром выл от тоски. Он любил тебя так, как меня ни один мужик не любил. Я позавидовала тогда. Хотела кусочек украсть. Не вышло. Не рушь семью из-за моей зависти. Живите. Тамара».
Вера сидела на кухне с письмом в руках.
Была ли это правда? Или последняя попытка Тамары всё исправить?
Может, Георгий и правда был жертвой обстоятельств? Или просто слабым мужчиной?
Вера посмотрела на пустой стул напротив.
Двадцать лет он был идеальным мужем. Воспитал сына. Носил её на руках. Строил дачу.
Стоит ли ошибка двадцатилетней давности того, чтобы перечеркнуть всё это сейчас, на пороге старости?
Она взяла телефон. Палец завис над кнопкой вызова.
Гордость кричала: «Нет! Предательство не имеет срока давности!».
Сердце шептало: «Люди ошибаются. А жизнь одна».
Вера нажала кнопку.
— Алло? — голос Георгия был хриплым, усталым.
— Приезжай, — сказала Вера. — Поминки по Тамаре справить надо. И... нам поговорить.
— Еду.
Она положила телефон и подошла к окну. Дождь кончился.
Простить — не значит забыть. Простить — это значит разрешить себе жить дальше, не таская за собой мешок с камнями чужих грехов.
Она попробует.
А как бы поступили вы? Имеет ли измена срок давности, особенно если она случилась в такой тяжелый момент?