Часть 1. ОБЛОМКИ ДЕТСТВА
Стеклянные двери на террасу были распахнуты, пропуская внутрь прохладный осенний воздух и бархатный свет вечерних огней. В таком доме, как у Влады, даже воздух казался дорогим, пропитанным ароматами лилий и полированного мрамора. Я наблюдала, как она парит между гостями, струящееся платье песочного цвета повторяет изгибы ее ухоженного тела. Улыбка — идеальная, отрепетированная. Хозяйка имения.
— Ира, дорогая, ты уже пробовала канапе с трюфелем? Шеф пыхтел над ними все утро, — ее голос был сладким, как патока.
Я покачала головой, сделав глоток сока. Кислинка пришлась кстати — перебивала приторную атмосферу.
— Выглядят восхитительно, но, знаешь, мой желудок уже с утра протестует из-за фуа-гра. Привыкла к простой еде. Дети, беготня... Не до изысков.
— Боже, опять ты за свое, — Влада вздохнула, смерив меня взглядом с ног до головы. — Можно подумать, у тебя в сутках двадцать часов. Найми себе помощницу, наконец! Жить-то когда?
Это был как легкий, точный удар хлыстом. Она знала, что я едва свожу концы с концами после развода, что няня — непозволительная роскошь. Она знала, и поэтому говорила.
— Я ценю то, что имею, Влада. Сама, без посредников, — я попыталась улыбнуться, но чувствовала, как трещинки на маске усталости расходятся дальше.
Наш диалог прервал ее муж, Евгений. Он подошел и положил руку Владе на талию — жест собственника, отточенный годами.
— Девочки, не ссоритесь? — его голос звучал снисходительно. Он смотрел на нас, как на избалованных котят.
— Мы? Да никогда, — Влада прижалась к его плечу, ее взгляд на меня говорил: «Видишь? Мой щит. Моя крепость».
— Ира, как Максим? Справляется в новой школе? — спросил Евгений, и в его глазах я прочла искреннюю заинтересованность.
— Справляется. Двойки пока не приносит, — я пожала плечами, стараясь говорить легко. — Но говорит, что математичка придирается.
— А ты поговори с директором, — тут же вступила Влада. — Евгений может дать тебе номер его хорошего знакомого...
— Я сама поговорю с математичкой, — перебила я ее. — Лично, как мать. Без звонков сверху.
Воздух сгустился. Влада замерла, ее улыбка не дрогнула, но в глазах вспыхнули знакомые с детства огоньки — смесь обиды и злорадства.
— Всегда такая принципиальная, наша Ирочка, — произнесла она, обращаясь к Евгению, но глядя на меня. — С детства так. Вместо того, чтобы принять помощь, строит из себя мученицу!
Евгений что-то пробормотал и отошел к гостям, почувствовав минное поле. Мы остались одни. Тишина между нами зияла, как пропасть, заполненная обломками нашего детства, юности, всей той любви, что когда-то была настоящей.
Часть 2. Я ЗАВИДУЮ ТЕБЕ
— Зачем ты это сделала? — выдохнула я, когда он ушел. — Зачем унизила меня перед ним?
— Я тебя унизила? — она приподняла брови. — Я предложила помощь. Это называется забота, сестренка. Ты просто разучилась ее принимать. Ты ко всему идешь с боем, как будто кто-то отнял у тебя самое дорогое.
— А разве не отняли? — мой голос дрогнул, к моему ужасу. — Папа... Он всегда восхищался тобой. Его принцесса. А я всегда была умницей. Умница — это скучно, Влада. Это комплимент на бегу.
— О, боже, опять это! — она закатила глаза. — Тебе сорок лет, Ира! Папы нет уже десять лет. Может, хватит делить его любовь?
— Я не делю его любовь. Я делю его наследство, которое ты целиком положила в свой карман.
— А тебе нужны были деньги? — она сделала шаг ко мне, и ее шепот стал ядовитым, острым. — Ты же гордая, самостоятельная. Ты сама все можешь. Вот и владей своим благородством, пока твои дети донашивают старые куртки, а ты по ночам считаешь копейки до зарплаты!
Меня будто ошпарили. Она знает все: что я перешиваю сыну старые джинсы и отказываю дочери в новой секции, потому что это слишком дорого. И в этот момент зависть, та самая, серая и уродливая, которую я годами давила в себе, поднялась комом в горле.
— Да, — прошипела я. — Я считаю, но зато я сплю спокойно. А ты? Ты спишь спокойно, пока твой муж развлекается с молодой секретаршей?
Глаза Влады округлились. Я видела, как кровь отливает от ее лица, оставляя на щеках лишь густой румянец. Я добилась своего. Попала в самое сердце. Слух о секретарше мне передала общая знакомая, и я хранила его как козырь. И вот... выложила.
— Что ты говоришь? — ее голос стал тихим, хрупким.
— Ты не знала? — теперь моя очередь была испытывать горькое, пьянящее чувство превосходства. — О, прости. Кажется, я нарушила твой идеальный мирок.
Она отступила на шаг, оперлась о столешницу из черного гранита. Ее уверенность испарилась, и передо мной стояла просто испуганная и одинокая женщина.
— Он не оставит меня, — пробормотала она, глядя в пол. — У нас общий бизнес, репутация...
— Поздравляю, — я сделала глоток гранатового сока. Теперь он казался сладким. — У тебя есть бизнес и репутация. А у меня — дети, которые приносят мне в постель чай, когда я болею. И работа, на которой меня уважают. И ночи, когда я не гадаю, где и с кем мой муж.
Мы стояли друг напротив друга — королева, потерявшая трон, и Золушка, которая поняла, что хрустальная туфелька была ей мала. В этой битве не было победителей, были только раны.
Вдруг Влада подняла на меня взгляд. И в нем не было ни злобы, ни высокомерия.
— Помнишь, — тихо сказала она, — как мы делили шоколадку на подоконнике, прячась от мамы?
Я кивнула, не в силах вымолвить слово. Я помнила. Солнечные зайчики на полу, вкус горького шоколада и ее смех, чистый, без единой нотки яда.
— Я завидую тебе, Ир, — призналась она, и это прозвучало так нелепо, что я не поверила своим ушам. — Ты живешь по-настоящему, а я просто делаю вид.
Она повернулась и вышла на террасу, в ночь. Ее силуэт растворился в темноте.
Я осталась одна в сиянии хрустальных люстр и поняла, что мы обе были неправы. Мы так старались доказать друг другу свою правоту, что забыли, как просто быть сестрами. А тихие битвы, как оказалось, оставляют самые громкие раны.