Сообщение высветилось на экране телефона в 7:03 — ровно в тот момент, когда Анна наливала кофе в любимую кружку мужа. Рука дрогнула, и тёмная жидкость выплеснулась на столешницу, растеклась неровной лужицей, словно предвестник беды.
Она перечитала текст трижды, будто надеялась, что слова рассыплются, превратятся в бессмысленный набор букв. Но они оставались чёткими, безжалостными, с точкой в конце — как приговор. Экран мерцал, будто насмехаясь над её растерянностью.
Телефон завибрировал снова. Новое сообщение:
«Отель „Астория“, номер 417. Начало в 19:00. Если сомневаешься — приезжай и проверь».
Анна медленно опустилась на стул. Кухонные часы тикали с оглушительной громкостью, отсчитывая секунды её разрушающегося мира. В голове билась одна мысль: «Кто? Кто это сделал?» Список подозреваемых разворачивался перед глазами — подруги, коллеги, даже та соседка, которая вечно косилась на её новую машину. Кто‑то из них знал. Кто‑то решил «помочь».
Но важнее был другой вопрос: что делать?
До вечера она двигалась как в тумане. Приготовила обед, убрала квартиру, позвонила маме — всё с отстранённой аккуратностью человека, выполняющего заученные движения. Каждое действие требовало невероятных усилий: помыть посуду — будто поднять штангу, сложить бельё — словно решить сложную задачу. Время оттягивала до последнего, но в 18:15 уже стояла у входа в «Асторию» — в чёрном пальто, с капюшоном, скрывающим лицо.
В холле пахло дорогим парфюмом и кофе. Мягкое освещение, элегантная мебель, приглушённая музыка — всё кричало о роскоши, которой она никогда не была частью. Портье за стойкой вежливо улыбнулся:
— Чем могу помочь?
— Я… — она запнулась, чувствуя, как пересохло в горле. — Мне нужно в номер 417. Мой муж забыл там документы.
— Простите, но мы не можем пропустить вас без подтверждения от гостя, — ответил он с той же безупречной улыбкой.
Анна достала телефон, сделала вид, что набирает сообщение, потом вскинула глаза:
— Он только что написал, что ждёт меня. Пожалуйста, это очень срочно.
Портье колебался. Она добавила, понизив голос:
— Если сомневаетесь, позвоните ему. Его номер — 916‑ХХХ‑ХХ‑ХХ.
Он набрал цифры, подождал, затем кивнул:
— Хорошо, проходите. Лифт справа.
Сердце стучало так громко, что она боялась, как бы портье его не услышал. Каждый шаг к лифту казался преодолением невидимой стены. Кабина плавно поднялась на четвёртый этаж, двери раскрылись, выпуская её в коридор с ковровой дорожкой — мягкой, бесшумной, будто приглашающей в логово правды.
Дверь 417 — белая, с золотой цифрой. Анна замерла, прижав ладонь к груди. «Ещё есть время развернуться. Ещё можно притвориться, что ничего не знаешь. Вернуться домой, выпить чаю, лечь спать и сказать себе: „Это просто злой розыгрыш“».
Но рука уже потянулась к ручке.
Дверь оказалась не заперта.
Внутри — полумрак, запах сладких духов и… смех. Женский смех, звонкий, довольный, словно колокольчики, бьющие по нервам.
Анна шагнула вперёд, и тень её на мгновение заслонила свет из коридора.
За столиком у окна сидели двое: её муж, Андрей, и — ожидаемо — его коллега по работе, Лиза. Перед ними — бутылка вина, тарелка с фруктами, зажжённые свечи, создающие интимный полумрак. На спинке стула Андрея висел его пиджак — тот самый, в котором он ушёл сегодня утром, сказав, что у него «важная встреча с клиентом».
Андрей вскинул глаза — и лицо его в одно мгновение превратилось в маску ужаса. Он дёрнулся, будто хотел встать, но замер, схватившись за край стола.
— Аня… ты как…
— Как? — перебила она, не повышая голоса. — Очень просто. Мне написали.
Лиза вскочила, схватила сумку, её пальцы дрожали:
— Я… я пойду.
— Сидите, — холодно сказала Анна. — Мы все здесь взрослые люди. Давайте поговорим.
Тишина. Только тиканье часов на стене, методичное, безжалостное. Где‑то за окном проехала машина, оставив после себя гулкий эхо.
— Ты знал, что я узнаю? — спросила она, глядя на мужа. Её голос звучал ровно, почти отстранённо, будто она говорила не о своей жизни, а о чём‑то далёком, чужом.
— Нет. Я… думал, это останется между нами.
— «Между нами»? — она усмехнулась, и в этой усмешке было столько горечи, что даже Лиза вздрогнула. — То есть ты планировал продолжать? И дальше врать мне в глаза? Смотреть, как я готовлю тебе ужин, улыбаюсь, спрашиваю, как день, и молчать?
Он молчал. Лиза нервно теребила ремешок сумки, её взгляд метался между Анной и Андреем, словно искала выход.
— Знаешь, что самое обидное? — продолжила Анна, и теперь её голос дрогнул, но она тут же взяла себя в руки. — Не то, что ты изменил. А то, что ты даже не попытался быть честным. Ты прятался, юлил, смотрел мне в глаза и говорил: «Всё хорошо». Ты превратил нашу жизнь в спектакль, где я играла роль счастливой жены, не зная сценария.
— Я боялся потерять тебя, — выдохнул он, наконец поднимая глаза. В них была не раскаяние, а страх — страх перед последствиями, перед неизвестностью.
— Так ты уже потерял, — сказала она спокойно. — Давно. Просто не заметил. Потому что потерял не сегодня. Ты потерял меня, когда впервые посмотрел на неё и подумал: «А почему бы и нет?»
Повернулась к Лизе:
— А вы? Вы ведь знали, что он женат. Зачем?
Девушка опустила глаза, её губы дрогнули:
— Я думала… он уйдёт. Что это серьёзно.
— Но он не ушёл, — закончила Анна, и в её голосе прозвучала не злость, а усталая мудрость. — Потому что такие, как он, не уходят. Они просто живут двойной жизнью, пока их не поймают. Пока кто‑то не скажет: «Хватит».
Она шагнула к двери, но на пороге остановилась, обернувшись:
— Кстати, Андрей. Это не первое сообщение. Я получала их уже три раза. И каждый раз ты находил оправдания. Говорил, что это клевета, что я слишком мнительная, что у тебя «просто много работы». Сегодня я решила проверить.
Вышла, не дожидаясь ответа. Дверь закрылась с тихим щелчком, словно поставив точку.
На улице шёл дождь. Крупные капли били по асфальту, смешиваясь с её слезами. Она подняла лицо к небу, позволяя воде смывать соль с щёк. Ветер рванул капюшон, обнажив мокрые волосы, но ей было всё равно. Где‑то вдали сверкнула молния, на мгновение озарив улицу призрачным светом.
В кармане завибрировал телефон — мама:
— Дочка, ты где? Мы ждём тебя на ужин. Пап купил твой любимый пирог.
— Еду, — ответила Анна, и впервые за долгое время почувствовала — не боль, а облегчение. Лёгкость, как после долгой болезни, когда наконец понимаешь: «Я выжила».
Потому что теперь всё было кончено.
И можно начинать заново.