— Мам, ну это же чистый тренд! Ты посмотри, какая фактура, — Ира, моя невестка, сияла так, будто вручила мне ключи от виллы на побережье, а не коробку из грубого шершавого картона.
Я откинула крышку и замерла.
Внутри, переложенные шуршащей бумагой, лежали они. Тапочки. Темно-серые, войлочные, без задников и совсем плоские. Точно такие, в каких в нашем городском учреждении провожают в последний путь. Только там они стоят копейки, а здесь, судя по пафосной бирке на бечевке, — целое состояние.
«Новая искренность»
— Ну как? — Ира нетерпеливо переминалась с ноги на ногу, ожидая восторга. — Это эко-войлок, ручная валка. Сейчас самый писк, называется «новая искренность». Никакой химии, всё натуральное.
Я медленно подняла на неё глаза. В голове крутилась только одна фраза: «Спасибо, дочка, что хоть размер угадала, а то в последнее пристанище класть неудобно будет». Но вслух я этого не сказала. Я же интеллигентная женщина, бывший завуч, а не торговка с рынка.
— Очень... концептуально, Ирочка, — выдавила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Цвет такой... жизненный. Асфальтовый.
— Это графит! — поправила она, не чуя подвоха. — Мам, ну вы вечно в своих цветочках и помпонах ходите. Это же прошлый век. Пора менять стиль, возраст-то солидный. Шестьдесят два — это уже статус, нужна строгость, минимализм.
Вот оно. «Возраст». «Статус».
Я посмотрела на своего сына, который в этот момент старательно ковырял вилкой салат, делая вид, что он здесь вообще ни при чем и с нами не знаком. Пашка всегда был таким: жена рулит, а он — пассажир.
Мне захотелось швырнуть эти «прощальные» тапки в стену. Я на пенсии всего два года. Я хожу в бассейн, три раза в неделю делаю планку, крашу губы красной помадой и даже — о ужас! — зарегистрировалась на сайте знакомств, хотя сыну об этом знать не стоит.
Я чувствую себя живой, а меня уже записывают в бабушки у подъезда, которым только и остаётся, что сидеть и ждать костлявую в «экологичном войлоке».
— Спасибо, — сухо кивнула я, закрывая коробку. — Буду... соответствовать.
Ответный план
Вечер был испорчен. Гости, пара моих подруг и соседка, разошлись, сын с Ирой уехали, а я осталась одна со своим «подарком».
Поставила их в коридоре. Смотрят на меня пустыми серыми глазницами. Ужас, да и только.
Ночью сон не шёл. Обида, липкая и горькая, подкатывала к горлу. Ну почему? Я ведь к ней со всей душой. На день рождения — сертификат в спа, а не сковородки. С внуками сижу, когда просят, но не навязываюсь со своими советами. Квартиру им помогла купить, продав дачу.
За что мне этот намек? «Привыкай, мама, к земле»? «Знай свое место»?
Я встала, налила воды. Сердце колотилось. Надела подарок. Тапки оказались жесткими, колючими, как характер моей невестки. Подошва стучала по ламинату глухо, как молоток, выносящий приговор.
И тут, глядя на свое отражение в темном окне, я вдруг успокоилась. Злость ушла, уступив место холодному расчету.
Ах, «статус»? «Возраст» и «строгость»?
Если меня хотят видеть старой развалиной, готовой к вечности, — я ей буду. Я сыграю этот спектакль так, что Станиславский бы перевернулся и зааплодировал. Вы хотели минимализма? Вы его получите.
Я достала телефон и написала всей родне: «Завтра всех жду к обеду. Будет важный разговор».
Театр одной актрисы
Утро выдалось суматошным. Родня мужа — люди шумные, простые, любят поесть и поговорить. К часу дня квартира гудела. Тетка Люба, двоюродный брат с женой, племянники — человек десять набилось в мою «трёшку».
Ира с Павлом приехали раньше всех, привезли торт. Невестка сразу взяла бразды правления в свои руки: нарезала сыр, командовала рассадкой, щебетала с родственниками. Она была в своей стихии — современная, активная, «ресурсная», как она любит говорить.
— А где именинница-то? Где Галина Петровна? — громко спросил дядя Витя, разливая морс.
— Да она сейчас выйдет, прихорашивается! — отмахнулась Ира, расставляя тарелки. — Мама у нас любит эффектно появиться. Вчера я ей такой подарок сделала, она в восторге была. Стильная вещь, европейская.
Я стояла за дверью спальни и слушала. Ну что ж, Ирочка. Твой выход окончен. Теперь мой.
Я подготовилась основательно.
Достала из глубины шкафа старое черное платье, которое надевала на проводы свекрови лет двенадцать назад. Оно висело на мне мешком, но сейчас это было только на руку.
Смыла всю косметику, даже тон. На голову повязала темный ситцевый платок, концами назад, туго затянув узел на затылке — так делают совсем уж древние старушки в глухих деревнях.
И, конечно, тапочки. Гвоздь программы.
Я глубоко вздохнула, ссутулила обычно прямую спину, опустила уголки губ вниз и открыла дверь.
В коридоре было шумно, кто-то смеялся, звякали вилки. Я сделала первый шаг.
Шарк. Шарк. Шарк.
Войлочная подошва издавала специфический звук — будто кто-то тащит мешок с песком.
Я вошла в гостиную.
— А вот и на... — начал было Паша, но осекся на полуслове.
За столом повисла тишина. Сначала замолчали те, кто сидел лицом к двери, потом, видя их вытянутые лица, обернулись и остальные. Дядя Витя так и застыл с графином в руке.
Я медленно, очень медленно, волоча ноги, подошла к своему месту во главе стола. Не села сразу. Обвела всех мутным, расфокусированным взглядом, задержавшись на пунцовом лице невестки.
— Здравствуйте, гости дорогие, — проскрипела я голосом, в котором, казалось, скопилась вся скорбь. — Простите, что я в таком виде. Но Ирочка сказала, что теперь так модно.
Я картинно выставила вперед ногу, демонстрируя серый, похожий на саван, войлочный тапок 40-го размера.
— Графит, — пояснила я в тишине. — Эко-стиль. Сказала, привыкай, мама. К земле привыкай.
— Мам, ты чего? — Пашка вскочил, опрокинув пустой бокал. — Что за театр?
Но я его не слышала. Я смотрела только на Иру. Моя уверенная в себе, «ресурсная» невестка съёжилась на стуле. Бледные пятна пошли у неё по шее, поднимаясь к щекам. Она открывала и закрывала рот, как рыбка в аквариуме, но модные словечки про «тренды» и «вайб» куда-то испарились.
— Галя... — тётка Люба, женщина простая и прямая, первой нарушила оцепенение. — Ты чего нас пугаешь? Кто?
— Да никто, Люба. — Я тяжело, со вздохом, опустилась на стул, прижав руку к сердцу. — Просто готовлюсь. Вот, дети подарили. Удобные, говорят. Чтобы, потом не переобувать. Сразу в них.
Повисла пауза такой плотности, что её можно было резать ножом, как тот именинный торт. Слышно было, как за окном проехала машина.
Срыв шаблона
И тут Иру прорвало.
— Вы... вы зачем это делаете?! — взвизгнула она, вскакивая. Голос сорвался. — Какой «потом не переобувать»? Это дизайнерская вещь! Это шерсть мериноса! Я три недели ждала доставку из Питера! А вы... вы всё перекрутили! Вы специально меня монстром выставляете перед роднёй!
Она схватила салфетку, комкая её в пальцах. Глаза блестели.
— Я хотела как лучше! Чтобы стильно было, современно! А вы устроили балаган!
Павел растерянно переводил взгляд с жены на меня. Ему хотелось провалиться сквозь землю, я видела. Бедный мой мальчик. Меж двух огней.
Я молчала. Просто сидела в своем черном платье и платке, сложив руки на коленях, как скорбящая мадонна.
Ира права, конечно. Она хотела «как лучше» — в своём понимании. Но проблема в том, что её «лучше» не учитывало меня. Живую меня.
Не вечную «свекровь», не графу «пенсионерка», а женщину, которая ещё хочет нравиться, смеяться и носить туфли на каблуках, а не валенки для дома престарелых.
— Ирочка, — тихо сказала я, когда её истерика чуть стихла. — Сядь, пожалуйста.
— Не сяду! — она топнула ногой. — Паша, поехали! Я не буду участвовать в этом цирке!
— Сядь, — повторила я, но уже другим тоном. Тем самым, которым когда-то усмиряла разбушевавшиеся одиннадцатые классы.
Ира замерла. Шмыгнула носом и медленно опустилась на стул.
Право на жизнь
Я развязала тугой узел платка. Медленно сняла его с головы, встряхнула волосами — свежая укладка, кстати, ещё держалась. Расправила плечи. Спина снова стала прямой.
— А теперь послушайте меня все. — Я обвела взглядом стол. Гости, всё ещё не отошедшие от шока, смотрели на меня во все глаза.
— Я ценю заботу. Правда. Но я хочу, чтобы вы поняли одну простую вещь.
Я наклонилась вперед и посмотрела Ире прямо в глаза.
— Мне шестьдесят два года. Не девяносто. Я не собираюсь «привыкать к земле». Я собираюсь жить. Я хочу носить яркое, неудобное и непрактичное, если мне это нравится. Я хочу, чтобы мне дарили духи, билеты в театр и шёлковые шарфы, а не ортопедические стельки и эко-тапки цвета депрессии.
Я вытянула ноги под столом, сбросила серые «колодки» и демонстративно пошевелила пальцами в носках.
— Ира, — продолжила я мягче.
— Твои тренды — это прекрасно. Для тебя. Но подарок, это когда ты думаешь о человеке, а не о моде. Ты видела меня хоть раз в чем-то подобном? Нет. Ты подарила мне то, какой ТЫ хочешь меня видеть. Тихой, серой, незаметной бабушкой в углу.
Ира опустила глаза. Салфетка в её руках превратилась в труху.
— Я не хотела... — буркнула она едва слышно. — Правда, Галина Петровна. Они дорогие...
— Верю, — кивнула я. — Дорогие. Но я их носить не буду. Уж прости. Пусть лежат. Может, дождутся своего часа лет через тридцать.
Тетка Люба вдруг громко хмыкнула, а потом захохотала. За ней засмеялся дядя Витя, потом племянники. Напряжение лопнуло, как передутый шарик. Смеялись все. С облегчением, с нервным весельем. Даже Пашка улыбнулся.
Только Ира сидела пунцовая.
— Ладно, — сказала я, вставая. — Спектакль окончен. Антракт. Сейчас переоденусь в нормальное, и будем пить чай. Паш, наливай всем, пока я хожу.
Я вышла из комнаты уже своей обычной, упругой походкой. В коридоре я пнула серый тапок так, что он отлетел к обувной полке.
Розовый финал
Вечер закончился на удивление тепло. Ира, конечно, была притихшая, но уже не дулась. Когда они уходили, она в прихожей вдруг неловко обняла меня.
— Простите, — шепнула она мне в плечо. — Я глупая, да?
— Ну, есть немного, — правдиво ответила я, похлопав её по спине.
— Зато с фантазией. Но в следующий раз, милая, лучше сертификат в косметический. Договорились?
— Договорились, — она криво улыбнулась.
Я закрыла за ними дверь. В квартире стало тихо.
В углу коридора сиротливо валялись серые войлочные «гробики». Я посмотрела на них и усмехнулась. А ведь удобные, заразы. Мягкие. Если бы не цвет и не этот «земельный» вид — цены бы им не было.
Я подняла их, отряхнула и убрала на самую верхнюю полку антресолей. Пусть лежат. Как напоминание о том, что сдаваться раньше времени — плохая примета.
Пошла на кухню, налила себе остатки остывшего чая. На ноги надела свои старые, любимые розовые тапки с дурацкими пушистыми помпонами.
Посмотрела вниз. Розовое на ламинате. Не стильно. Не трендово. Зато — моё.
И знаете что? Мне кажется, я сегодня выиграла не просто битву за тапки. Я выиграла право быть собой. Неудобной, немодной, но живой.
**А вы как думаете? Смогли бы вы так же обернуть обиду в шутку, или я всё-таки перегнула палку с этим маскарадом?
Подписывайтесь, если тоже собираетесь носить шпильки и пить игристое до девяноста лет.
P.S. Спектакль окончен, а осадочек остался.
В эйфории победы вы не заметили, как сами загнали себя в ловушку. Знаете, какая главная ошибка «сильных свекровей», из-за которой они потом встречают старость в одиночестве?