Спросите сегодня любого книжного блогера, с чего начать знакомство с японской литературой, и девять из десяти назовут «Норвежский лес».
Роману без малого сорок лет, а он по-прежнему в топах продаж, лежит на полках в «Читай-городе», и его разбирают на цитаты.
И вот что странно: главный герой этой книги почти ничего не говорит. Он молчит. Молчит так выразительно, что миллионы читателей уверены — они его понимают.
Человек, который не выбирал
Тоору Ватанабэ — студент из портового города Кобе. Учится на драматурга в токийском колледже, хотя сам толком не знает зачем. На занятиях сидит в стороне от всех. Книги читает старые, и только те, чьи авторы умерли больше тридцати лет назад.
«Жизнь коротка», — объясняет он, — «не хочу терять время на вещи, не прошедшие крещение временем».
Токио конца шестидесятых бурлит. Студенты захватывают корпуса, жгут американские флаги, требуют перемен. А Ватанабэ читает «Великого Гэтсби» и молча проходит мимо баррикад. Он не против революции и не за, он просто не здесь.
Не от мира сего, как скажут о нём потом.
Читатель, надеюсь, простит мне отступление в прошлое.
Был у Ватанабэ друг — Кидзуки. Единственный друг, если честно. И была у Кидзуки девушка — Наоко. Втроём они гуляли по Кобе, болтали обо всём на свете, и Ватанабэ чувствовал себя «членом банды».
А потом Кидзуки заперся в гараже и всё кончилось. Он ушел из жизни добровольно. Ему было семнадцать. Майская ночь, экзамены на носу, никаких записок, никаких объяснений. Просто был человек, и нет человека.
«Смерть существует не как противоположность жизни, а как её часть», — напишет потом Ватанабэ. — «На словах звучит просто, но тогда я ощущал это не как слова, а как один сгусток воздуха внутри моего тела».
С той ночи он и разучился говорить о главном.
Две женщины — два молчания
Год спустя, уже в Токио, Ватанабэ случайно встречает Наоко на станции Ёцуя. Похудевшая, молчаливая, она казалась ему ещё красивее, чем раньше. Они стали гулять вместе каждое воскресенье, по десять-пятнадцать километров, почти не разговаривая.
Что тут скажешь? Оба потеряли одного человека и не знали, как с этим жить.
А между тем, читатель, появилась в жизни Ватанабэ другая девушка — Мидори Кобаяси. Полная противоположность Наоко: громкая, дерзкая, говорит что думает.
— Любишь одиночество? — спросила она как-то, подпирая руками щёки. — В одиночку путешествуешь, в одиночку ешь, сидишь на занятиях в стороне от всех.
— Я не люблю одиночество, — ответил Ватанабэ. — Просто не завожу лишних знакомств. Чтобы в людях лишний раз не разочаровываться.
Мидори расхохоталась. Она вообще много смеялась. Её отец умирал от рака, мать умерла двумя годами раньше, а Мидори всё равно находила, над чем посмеяться.
«Жизнь — это коробка с печеньем», — объясняла она свою философию. — «Есть вкусное, есть не очень. Съешь сначала то, что любишь — останется только невкусное».
И вот между этими двумя женщинами Ватанабэ молчал. Наоко он писал письма, и это был единственный способ хоть как-то «говорить» с ней.
Письма она читала в санатории под Киото, куда уехала лечить душу. Отвечала редко, коротко.
«Я — неполноценный человек», — призналась однажды. — «Я больна куда сильнее, чем ты думаешь».
А Мидори требовала слов.
— Скажи что-нибудь, — попросила она однажды, уткнувшись ему в грудь. — Что угодно. Чтобы мне стало приятно.
— Ты хорошенькая.
— Мидори, — подсказала она. — Имя добавляй.
— Очень хорошенькая, Мидори.
— Очень — это сколько?
— Хватит, чтобы обрушились горы и высохло море.
Она подняла на него глаза:
— Как странно ты говоришь...
Странно? Да он вообще почти не говорил. Любовь, благодарность, страх — всё это варилось у него внутри, не находя выхода. Критик Лидия Маслова заметила об экранизации романа:
«Герои очень мало говорят вслух, в основном их мысли и чувства на бумаге».
Точнее не скажешь.
Японское искусство молчать
Здесь, читатель, позвольте небольшой экскурс в японскую культуру, ведь без него Ватанабэ не понять до конца.
Есть в японском языке слово «ма» (иероглиф, сочетающий «дверь» и «солнце»). Это пауза, как пустота между словами или промежуток между событиями.
В театре кабуки паузы порой важнее реплик — зритель в эти мгновения осознаёт красоту происходящего. В чайной церемонии молчание между глотками не неловкость, а медитация.
А ещё есть «кокоро» — сердце, разум, истинные чувства. Японская традиция полагает: настоящая честность не может быть выражена словами. Речь потенциально обманчива. Молчание как свидетель подлинного.
Ватанабэ скорее воплощение этой традиции. Или её жертва?
Наоко однажды сказала ему про песню «Norwegian Wood», которую играла на гитаре их общая знакомая Рэйко:
— Когда я слушаю эту музыку, мне иногда становится очень тоскливо. Не знаю почему, но охватывает чувство, будто я заблудилась в дремучем лесу. Я одна, мне холодно, темно, и никто не приходит на помощь.
Ватанабэ промолчал. Что тут скажешь?
О чём же он всё-таки молчит?
Начать стоит с вины. Вины выжившего — так это называют психологи, хотя Ватанабэ никаких терминов не знал. Кидзуки умер в семнадцать, а он — нет.
Почему? За что ему такая «привилегия» жить дальше?
«Смерть, поймавшая Кидзуки как-то майской ночью, когда нам было по семнадцать лет, одновременно поймала и меня», — признаётся он.
Но Кидзуки унесло, а его отпустило. И с этим надо как-то жить.
Ещё тяжелее давался выбор. Наоко или Мидори? Но это ведь не просто две женщины — это два мира.
Наоко тянула его к мёртвым, к прошлому, к той майской ночи. Мидори звала к живым, в будущее, к своей коробке с печеньем. Выбрать — кого-то предать из них, а может, и себя самого.
А под всем этим лежал обыкновенный страх. Сказать «люблю» — взять ответственность и пообещать. Он уже один раз поверил в дружбу, в «банду» и что вышло?
— Ты правда меня никогда не забудешь? — спросила однажды Наоко, почти шёпотом.
— Никогда, — ответил он. — Мне тебя незачем забывать.
Она знала, что он врёт. Не специально, просто память устроена иначе.
«И всё же память продолжала неумолимо стираться», — напишет он много лет спустя. — «Я забыл уже очень многое. Но, извлекая то, что ещё помню, я пишу».
Наоко покончила с собой в лесу под Киото в первую же ночь после выписки из санатория. Ватанабэ месяц скитался по Японии с рюкзаком и спальником, пока не кончились деньги. А потом позвонил Мидори.
— Я люблю тебя, — сказал он наконец.
Долгое молчание в трубке. Потом её голос:
— Где ты сейчас?
Он поднял голову, осмотрелся. Телефонная будка посреди Токио. Толпы людей, бредущих в никуда.
«Где я сейчас?»
Но он не знал, где. Даже не мог представить.
Роман вышел в 1987 году. Мураками было тридцать восемь, почти столько же, сколько Ватанабэ в начале книги, когда он слышит ту самую песню в гамбургском аэропорту и вспоминает всё.
В Японии продали восемь с половиной миллионов экземпляров — по одному на каждую семью в Токио.
Выходит, Мураками потребовалось почти двадцать лет жизни, чтобы наконец заговорить о том, о чём его герой так и не смог.