Позвольте представить вам Сальвадору Дали – художницу-визионерку, чьи мысли пахнут морскими ежами и божественным безумием, а ее корсет затянут так, словно она хочет выдавить из реальности последнюю каплю обыденности.
Эта женщина выгуливала муравьеда в метро и утверждала, что ее трогательные волосики над верхней губой – это антенны для связи с космосом. Она не рисовала сюрреализм, а жила в нем, заставляя реальность подстраиваться под ее текучие часы и не забывая, конечно, о коммерческой выгоде.
В 21 веке сюрреализм наконец-то признали единственным адекватным способом выжить. Но Сальвадора Дали была верна ему еще тогда, когда это считалось просто хорошим поводом не платить налоги.
Яйцо, скипидар и божественный Казимир
Сальвадора стояла перед зеркалом, вооружившись щипчиками и флаконом сверхпрочного лака. Ее легендарные усики – две крошечные, едва заметные, но абсолютно вызывающие черные ниточки над верхней губой – требовали идеального угла в 45 градусов. Они были похожи на две ресницы, которые решили сбежать с глаз и поселиться пониже, чтобы лучше чувствовать запах шампанского.
– Если они опустятся хотя бы на миллиметр, мой дар ясновидения превратится в обычный насморк! – вскричала она, драматично прижимая руку к расшитому бисером корсету.
В дверях студии появился мужчина. Когда Казимир Иванович (Дмитриевич) Гомберг-Малевич-Дьяконов входил в комнату, даже мухи замирали в воздухе, соблюдая строгую геометрию. Сальвадора обожала произносить его полное имя целиком, когда хотела довести его до исступления. Но в минуты слабости, прижимаясь к его накрахмаленному фартуку, она шептала лишь: «Мой Гало, мой единственный нимб в этом бессмысленном мире…»
Казимир Иванович был мужчиной такой суровой красоты, что об его скулы можно было затачивать карандаши. На нем были лишь узкие льняные брюки и фартук на голое тело, испачканный охрой и амбициями. Казимир был ее музой, ее тираном, супругом и единственным человеком, который умел правильно готовить морских ежей в три часа ночи.
– Сальвадора, – пробасил он, и от этого звука подтаяли даже те часы на стене, которые были сделаны из настоящего золота. – Ты пятый час мучаешь свои антенны. Холст пуст, как голова твоей кузины, а мир ждет нового шедевра.
Он подошел вплотную. От него пахло кедром, скипидаром и неоспоримым мужским превосходством. Казимир взял ее за подбородок своими огромными ладонями, в которых кисть для рисования смотрелась бы как зубочистка. Сальвадора почувствовала, как ее колени, подобно мягкому камамберу, оставленному на солнце, начали терять форму.
– Твои усики сегодня... особенно остры, – прошептал он, склоняясь к самому ее лицу. – Они почти пронзают мою ауру.
– Это не усики, Гало, – выдохнула она, глядя в его глаза, синие, как краска ультрамарин, которую она воровала у сеньоры Пикассо. – Это векторы моего либидо, направленные в стратосферу!
Казимир медленно провел большим пальцем по ее губе, едва касаясь кончиков этих крошечных черных антенн. Сальвадора издала звук, похожий на свист закипающего чайника в вакууме.
– Твое либидо сейчас направлено на зеркало, – сухо заметил он, притягивая ее к себе за пояс халата. – А должно быть направлено на меня. И немного на живопись.
Он поднял ее и усадил прямо на обеденный стол, на котором лежало огромное страусиное яйцо. Яйцо покачнулось, но не разбилось – в этом доме даже законы физики боялись Казимира.
– Рисуй меня, Сальвадора, – сказал он, жестом указывая на мольберт с чистым холстом. – Рисуй так, чтобы у критиков в Париже развязались галстуки. Пусть они увидят, как выглядит муза, а не просто мужчина в льняных брюках.
– О, мой свирепый атлант... – пролепетала Сальвадора, судорожно ища в складках своего пеньюара палитру. – Я напишу тебя так, чтобы даже страусиное яйцо на столе почувствовало порыв к творчеству! Но сначала... подвинь яйцо, оно давит мне на вдохновение!
Анатомия жидкого вдохновения
Сальвадора схватила кисть из меха гималайского сурка с таким остервенением, будто собиралась не рисовать, а фехтовать с самой вечностью. Казимир замер в позе «Скорбящего гладиатора, у которого украли сандалии», эффектно опершись на край рояля. Его мышцы перекатывались под кожей, как живые кроты под ковром, и Сальвадора чувствовала, что ее крошечные усики начинают вибрировать в такт его пульсу.
– Не дыши! – скомандовала она, размазывая по палитре ядовито-розовый цвет. – Твое дыхание меняет кривизну пространства! Каждый твой выдох превращает мои мазки в сосиски, а я хочу, чтобы они были как лезвия бритвы, режущие глазное яблоко обывателя!
Казимир лишь слегка повел бровью. Он знал, что в такие моменты Сальвадору лучше не перебивать, иначе она могла начать рисовать его уши в виде телефонных трубок.
– Твой взгляд... – прошептала она, нанося резкий штрих. – Он тяжел, как стопка каталонских газет. Он придавливает меня к табурету, Казимир Иванович! Я чувствую, как мой позвоночник превращается в стекающий по стене мед.
Она вскочила с табурета и подбежала к нему. Ее халат, расписанный рыдающими вилками, распахнулся. Сальвадора ткнула кистью в сторону его груди, но остановилась в миллиметре от кожи.
– Здесь! – вскричала она, и ее глаза расширились до размеров чайных блюдец. – Здесь, в районе твоего солнечного сплетения, я напишу дыру, в которой будет видна бесконечность и, возможно, маленькое жареное яйцо! Это будет метафора твоего мужского эго – пустота, окруженная великолепным фасадом!
Казимир медленно протянул руку и перехватил ее запястье. Кисть замерла. Он притянул ее к себе, и Сальвадора оказалась прижата к его твердому, как философский камень, торсу.
– Твои метафоры слишком шумные, Сальвадора, – низким голосом произнес он. – Ты пытаешься спрятаться за холстом от того, что на самом деле происходит в этой комнате.
Он наклонился, и его нос почти коснулся ее верхней губы.
– Твои усики... – прошептал он, – они щекочут мою решимость. Ты ведь не дыру хочешь нарисовать. Ты хочешь почувствовать, как эта пустота заполняется чем-то... более осязаемым, чем масляная краска.
Сальвадора прерывисто вздохнула. В ее голове пронеслись табуны горящих жирафов.
– Ты слишком много на себя берешь, мой тиран-натурщик! – выдохнула она, пытаясь сохранить достоинство, пока ее рука непроизвольно выводила невидимые узоры кистью на его плече. – Мое искусство требует жертв, а не... этих вульгарных физиологических намеков!
– Тогда почему твоя палитра дрожит? – Казимир слегка приподнял ее, так что ее ноги оторвались от пола.
– Это... это сейсмическая активность моей гениальности! – крикнула она, бросая кисть в вазу с шампанским. – Немедленно поставь меня на место! Или хотя бы неси меня к дивану, чтобы я могла падать в обморок от твоего невежества с максимальным комфортом!
Тектонический сдвиг на диване-губах
Сальвадора возлежала на диване, имевшем форму ярко-алых губ, которые, казалось, вот-вот произнесут что-то нецензурное в адрес министерства финансов. Ее крошечные усики, наэлектризованные близостью Казимира Ивановича (Дмитриевича) Гомберга-Малевича-Дьяконова, вибрировали с частотой, способной взбивать сливки на расстоянии.
Казимир Иванович стоял над ней, как оживший гранитный обелиск. В его руках был поднос с головкой камамбера, которая от жары Порт-Льигата и общего накала страстей начала медленно деформироваться, приобретая очертания профиля Наполеона в момент отречения.
– Взгляни, мой Гало! – воскликнула Сальвадора, драматично вскидывая руки к потолку, где на люстре висел засохший багет. – Этот сыр – метафора твоей суровости! Он плавится под моим взглядом, превращаясь из строгой геометрии в абсолютную анархию вкуса! Ты – мой камамбер, Казимир Иванович!
– Я – твой менеджер и муж, – низким, как гул тектонических плит, голосом отозвался Казимир Иванович. – И если ты сейчас же не перестанешь сравнивать меня с молочными продуктами, я вычту стоимость этого дивана из твоих гонораров за иллюстрации к Данте.
Он медленно опустился на край дивана. Мебель издала звук, похожий на глубокий вздох облегчения. Сальвадора почувствовала, как пространство между ними свернулось в тугую спираль, в которой перемешались запахи скипидара, дорогого табака и того неописуемого притяжения, которое заставляет планеты вращаться, а художниц-сюрреалисток – терять рассудок.
– Твоя дисциплина… – прошептала она, и ее рука, тонкая, как лапка богомола, робко коснулась его тяжелого плеча. – Она давит на меня, как сто атмосфер под водой. Я хочу… я требую, чтобы ты немедленно дезинтегрировал мою уверенность в завтрашнем дне!
Казимир Иванович не шелохнулся, но его взгляд, направленный прямо в ее расширенные зрачки, стал густым, как черная тушь. Он медленно перехватил ее пальцы.
– Сальвадора, – пробасил он, и в этом звуке было больше скрытой энергии, чем в расщепленном атоме. – Твои усики щекочут атмосферу. Ты ведь знаешь, что под моим фартуком скрывается не только верность твоим дедлайнам, но и бездна, которую ты так боишься рисовать.
Он наклонился так близко, что золотая пудра с ее антенн осела на его волевом подбородке. Сальвадора закрыла глаза, чувствуя, как ее «я» растворяется, словно сахарный куб в стакане абсента. В этот момент на столике камамбер сделал последний, решительный рывок и окончательно стек на пол, приняв форму вопросительного знака.
– Казимир… – выдохнула она, запуская пальцы в его жесткие, как проволока, волосы. – Оставь налоги… оставь логику… сегодня мы будем рисовать саму жизнь, используя вместо красок наше полное отсутствие здравого смысла!
Над заливом взошла луна, подозрительно напоминающая гигантский глаз, подглядывающий в замочную скважину. Но Сальвадоре и ее Гало было уже все равно: в студии начинался великий сюрреалистический эксперимент, где два тела стали единственным холстом, на котором природа решила поставить свою размашистую подпись.
Бонус: картинки с девушками
Подписывайтесь на канал, друзья! Вас ждут новые романтические рассказы!