— Ой, ну сними ты их уже, глаза мозолят! — Золовка потянулась через стол жирной от курицы рукой прямо к моему уху. — Отдай свои золотые серьги племяннице, ты их все равно не носишь! Катьке на выпускной в девятом классе нужнее будет, а ты баба старая, тебе уже и бижутерия сойдет.
Я отшатнулась так резко, что стул противно скрежетнул по ламинату. В нос ударил густой запах перегара вперемешку с ароматом заветренных мандаринов и дешевых духов, которыми Света, моя золовка, поливалась так, словно пыталась заглушить запах собственного немытого тела.
— Руки убрала, — тихо, но отчетливо произнесла я. — Света, ты берега не путай. Это подарок мужа на юбилей. С какой стати я должна отдавать золото твоей дочери?
За окном грохотали петарды — второе января, страна продолжала гулять. В моей квартире гуляли уже третьи сутки. Телевизор орал какую-то попсовую муть, на полу валялись фантики, конфетти и, кажется, кусок колбасы, который никто не удосужился поднять.
Света, раскрасневшаяся, в пятнах на шее, снова налила себе вина. Моего вина, которое я берегла для особого случая, но они нашли заначку, пока я спала.
— Да ладно тебе жаться! — Она хрустнула огурцом. — Витька мне сказал, что они тебе уши оттягивают. Тяжелые, говорит. А у Катюши ушки молодые, нежные. Ей как раз будет. Она девочка видная, ей женихов привлекать надо. А ты что? Тебе сорок пять, твой поезд ушел, сиди на кухне да котлеты жарь. Вить, скажи ей!
Я перевела взгляд на мужа. Витя сидел на диване, расстегнув верхнюю пуговицу рубашки, и лениво ковырялся вилкой в миске с засохшим оливье. Его лицо лоснилось, глаза были мутными.
— Ну, Лен… — протянул он вяло. — Светка дело говорит. Они правда тяжелые. Лежат в шкатулке, пылятся. А у племяшки событие. Мы тебе другие купим. Потом. Попроще. Гвоздики какие-нибудь.
Внутри у меня что-то оборвалось. Звонко так, словно лопнула струна, на которой держалось мое терпение последние двадцать лет.
Я оглядела свою кухню. Гора грязной посуды в раковине возвышалась, как Эверест. На плите — кастрюля с остатками жирного бульона, который пролился на варочную панель и пригорел. Под столом — крошки, пятна от вина.
Я готовила три дня. Три дня я строгала салаты, запекала мясо, крутила рулеты. Я потратила всю свою премию на этот стол, чтобы "по-людски" встретить родню мужа.
А что они? Света приехала с дочкой и мужем тридцать первого числа. С пустыми руками. Даже шоколадку к чаю не купили. "Ой, мы так торопились, так торопились, кошелек в другой сумке оставили!" — пропела она тогда, вваливаясь в прихожую в грязных сапогах и проходя прямо по чистому ковру.
Три дня они только и делали, что ели, пили и гадили. Светин муж, Толик, оккупировал туалет с телефоном, и оттуда часами доносились звуки игры в танчики. Катя, шестнадцатилетняя девица с накладными ресницами до бровей, лежала на диване и требовала то колу, то чипсы, то "нормальный вай-фай".
А я бегала. Подай, принеси, убери, налей. Я спала по четыре часа, потому что на нашем единственном раскладном диване в гостиной храпел Толик, а Света с Катей заняли нашу спальню. Нам с Витей пришлось ютиться на надувном матрасе в кухне, который к утру сдувался, и я просыпалась на жестком полу.
— Значит, гвоздики попроще? — переспросила я, глядя на мужа. — А эти, за пятьдесят тысяч, отдать Кате, чтобы она их в клубе потеряла?
— Ты че такая мелочная? — вступила в разговор Катя, не отрываясь от телефона. — Тетя Лена, ну реально, жмотиха. У вас денег куры не клюют, дядя Витя сказал, у вас заначка есть. Купите себе еще. А мне перед пацанами понтануться надо.
— Рот закрой, — сказала я.
Повисла тишина. Даже телевизор, казалось, стал тише. Света перестала жевать. Толик выглянул из коридора.
— Че ты сказала моему ребенку? — Света медленно поднялась. Она была крупнее меня, массивная, налитая дурной силой. — Ты, бесплодная ты моль, ты как с ребенком разговариваешь? Да я тебя…
— Сядь, — мой голос был ледяным. — Я сказала, рот закрой. И ты, и твоя дочь.
— Витя! — взвизгнула золовка. — Твоя жена мою кровиночку обижает! Ты мужик или тряпка?! Врежь ей, чтоб знала свое место!
Витя поморщился, словно у него заболел зуб.
— Лен, ну правда, перегибаешь. Извинись перед Катей. Девочка просто попросила. Ну подарим мы эти серьги, не убудет от нас. Мы же семья.
— Семья? — Я усмехнулась. — Семья — это когда люди друг друга уважают. А это — паразитизм.
Я встала из-за стола. Халат на мне был старый, застиранный, потому что новый я пожалела надевать к плите. Волосы собраны в пучок, под глазами мешки. Я выглядела как загнанная лошадь. И чувствовала себя так же.
Но злость, холодная и ясная, придала мне сил.
— Значит так, — сказала я. — Серьги остаются у меня. Это первое. Второе — праздник окончен. Собирайте вещи.
— В смысле? — Света вытаращила глаза, густо подведенные черным карандашом. — Мы до Рождества планировали! У нас билеты обратные только на восьмое!
— Мне плевать, — я подошла к окну и распахнула форточку. В комнату ворвался морозный воздух, разбавляя вонь перегара. — Гостиница в центре города работает круглосуточно. Такси вызову.
— Ты нас выгоняешь? — Света побагровела. — Родную сестру мужа? На мороз? Витя! Сделай что-нибудь! Она совсем с катушек слетела!
— Ленусь, ну не начинай, — заныл муж, пытаясь взять меня за руку. Его ладонь была влажной и противной. — Ну выпили лишнего, ну ляпнули. С кем не бывает. Светка же простая баба, что на уме, то и на языке. Не выгонять же родню. Что люди скажут?
Я выдернула руку.
— А мне плевать, что скажут люди. Мне важно, что я скажу. Я три дня обслуживаю этот табор. Я потратила на еду двадцать тысяч. Вы ни копейки не вложили. Вы сожрали всё, что было в холодильнике, даже детские йогурты, которые я купила себе на завтрак. Вы засрали, извините, унитаз так, что мне заходить противно. А теперь вы требуете мои золотые украшения?
— Мы не требуем, мы просим! — заорала Света. — По-родственному!
— Ах, просите? — Я подошла к шкафу в прихожей, где висела их верхняя одежда. — А я прошу вас убраться отсюда. Немедленно.
Света вскочила, опрокинув стул.
— Да я тебе сейчас эти серьги вместе с ушами оторву! — Она двинулась на меня, тяжелая, как танк.
Я не сдвинулась с места. Просто взяла в руки телефон.
— У меня тревожная кнопка на брелоке сигнализации, — соврала я, глядя ей в глаза. — Нажму — через пять минут здесь будет наряд Росгвардии. Оформят за хулиганство и нападение. А учитывая, что ты пьяная, и муж твой пьяный, ночку проведете в обезьяннике. Катя, кстати, поедет в центр для несовершеннолетних, пока вы трезвеете. Хотите?
Света остановилась. Злость в ее глазах сменилась страхом и какой-то бабьей, базарной ненавистью.
— Сука ты, Ленка. Я всегда знала, что ты сука. Витька, собирайся! Мы уходим! Ноги нашей в этом гадюшнике не будет! И ты с нами давай! Нечего тебе с этой психопаткой жить!
Витя сидел на диване, втянув голову в плечи. Он переводил взгляд с меня на сестру и обратно.
— Ну, может, помиримся? — жалко промямлил он. — Выпьем мировую?
— Я с ней за один стол не сяду! — рявкнула Света, хватая свою шубу. — Она мою дочь унизила! Золота пожалела! Да подавись ты своими побрякушками, чтоб у тебя уши отсохли!
Они начали собираться. Громко, демонстративно. Толик, пошатываясь, вышел из туалета, пытаясь попасть ногой в штанину. Катя швыряла зарядки и косметику в сумку, бурча под нос проклятия.
Витя сидел. Он не двигался.
— А ты чего расселся? — спросила я мужа.
— Лен, ну они сейчас уйдут, и всё. Зачем скандал раздувать?
— Затем, что ты предал меня, Витя. — Я говорила спокойно, но внутри все дрожало. — Ты сидел и молчал, когда твоя сестра называла меня старой. Ты предложил отдать мой подарок, лишь бы она заткнулась. Ты позволил им превратить наш дом в свинарник.
— Я просто хотел мира!
— Мира ты хотел для себя. Чтобы тебя не трогали. А на меня тебе плевать.
Света уже стояла в дверях, одетая. На голове — шапка с огромным помпоном, которая делала ее похожей на злобного клоуна.
— Витька, ты идешь или как? — крикнула она. — Или будешь под каблуком у этой стервы сидеть? Мать узнает — проклянет!
Витя посмотрел на меня. В его глазах была мольба. "Ну скажи, чтобы я остался. Ну прости меня".
— Иди, — сказала я. — Иди, Витя. Проводи сестру. И можешь не возвращаться.
— В смысле? — Он побледнел. — Ты меня выгоняешь? Из моего дома?
— Квартира моя, Витя. Добрачная. Ты здесь только прописан. Вещи я тебе соберу завтра. Заберешь у консьержки.
— Ты не имеешь права!
— Имею. Я имею право жить спокойно. Я имею право не обслуживать хамов. Я имею право носить свои серьги. Вон.
Я подошла к двери и распахнула ее настежь. С лестничной клетки потянуло холодом.
— Ну и пошла ты! — Витя вскочил, схватил куртку. Лицо его перекосилось от злости. — Сгниешь тут одна со своим золотом! Кому ты нужна, старая вешалка! Я найду себе молодую, добрую! А ты будешь локти кусать!
— Посмотрим, — ответила я.
Они вывалились на лестничную площадку всей толпой. Света напоследок плюнула на мой коврик. Катя показала мне средний палец. Толик просто икнул.
Я захлопнула дверь. Щелкнула замком. Раз, два. И накинула цепочку.
Тишина.
Боже, какая благословенная тишина.
Я прислонилась спиной к двери и сползла на пол. Ноги дрожали. Сердце колотилось где-то в горле. Мне хотелось плакать, но слез не было. Было только чувство невероятного, звенящего облегчения.
Как будто я сбросила мешок с камнями, который тащила на себе годами.
Я сидела на полу в прихожей минут пять. Потом встала.
Первым делом я открыла все окна. Пусть будет холодно, зато воздух станет чистым. Запах перегара и дешевых духов начал выветриваться.
Потом я взяла большой черный мешок для мусора.
Я сгребла со стола всё. Засохший оливье, недоеденную курицу, куски хлеба, пустые бутылки. Я не стала разбирать, что можно спасти. Я просто выкидывала следы их пребывания.
Грязную посуду я составила в посудомойку. Запустила на самый долгий и горячий режим. Пусть отмывает эту грязь.
Полы я мыла с хлоркой. Яростно терла шваброй, смывая следы грязных сапог и липких пятен.
Через час квартира сияла. Было прохладно, пахло свежестью и морозцем.
Я зашла в спальню. Поменяла постельное белье. Сняла то, на котором спали золовка с дочерью, и кинула в стирку. Постелила новое, хрустящее, с запахом лаванды.
Потом я пошла в душ. Стояла под горячей водой долго, смывая с себя этот день, эти слова, эту липкую обиду. Я смывала с себя двадцать лет жизни с человеком, который меня не ценил.
Выйдя из душа, я надела свой новый шелковый халат, который купила тайком от мужа и прятала в шкафу. Надела те самые золотые серьги. Они красиво блестели в свете лампы. Тяжелые? Нет. Они были невесомыми. Это груз семейной жизни был тяжелым, а золото — нет.
Я зашла на кухню. Достала из холодильника баночку красной икры, которую припрятала за банками с соленьями, чтобы "саранча" не нашла. Сделала себе бутерброд. Налила бокал вина — остатки из той бутылки, которую они не успели допить.
Села за чистый стол.
Телефон на столе вибрировал. На экране высвечивалось: "Муж". Потом: "Свекровь". Потом снова: "Муж".
Я взяла телефон. Зашла в контакты.
"Заблокировать".
"Заблокировать".
Золовку — "Заблокировать".
Потом открыла приложение банка. Перевела все деньги с общего счета (туда капала и моя зарплата) на свой личный накопительный. Карта была на мое имя, так что всё законно. Оставила там пятьсот рублей — на проезд ему хватит.
Сделала глоток вина. Откусила бутерброд.
В тишине квартиры слышалось только мерное гудение холодильника и шум ветра за окном. Никто не требовал еды. Никто не критиковал мою внешность. Никто не пытался забрать мои вещи.
Завтра я вызову мастера и сменю замки. А вещи Вити соберу в коробки и выставлю на лестничную клетку. Пусть забирает.
Я посмотрела на свое отражение в темном окне. Усталая женщина с бокалом вина и в золотых серьгах.
Одинокая? Нет. Свободная.
А как бы поступили вы? Отдали бы серьги ради мира в семье или выставили бы наглую родню на мороз? Пишите в комментариях!