Дождь стучал в окно их спальни монотонным, убаюкивающим ритмом. Марина прислушивалась к нему, лежа с открытыми глазами в предрассветной темноте. Рядом, повернувшись спиной, спал Антон. Его дыхание было ровным и безмятежным. Именно в такие тихие моменты одиночество ощущалось особенно остро, как физическая боль под ребрами.
Семь лет брака. Не так уж и много, если вдуматься. Но последние два года Марина ловила себя на мысли, что они не живут, а существуют. Рядом, параллельно, но не вместе. Антон, успешный архитектор, все больше растворялся в своих проектах и бесконечных деловых ужинах. Она же, некогда перспективный искусствовед, после рождения дочери Полины застряла в роли идеальной жены и матери. Их общение свелось к бытовым заметкам: «Заплати за садик», «Машину нужно забрать из сервиса», «Твоя мама звонила».
Она осторожно встала, чтобы не разбудить его, и пошла на кухню. Автоматическими движениями приготовила кофе, глядя на серый рассвет за окном. Их квартира, которую Антон сам спроектировал, была образцом стиля и функциональности. Стекло, бетон, дорогое дерево. Безупречно. Стерильно. Иногда ей хотелось разбить эту хрупкую вазу с японской сакурой о строгий бетонный пол, просто чтобы увидеть что-то несовершенное, живое.
— Мам, я не хочу в садик, — раздался сонный голос из детской.
Марина улыбнулась, и на мгновение туман в душе рассеялся. Полина, ее пятилетнее солнышко, с растрепанными кудряшками и серьезными глазами, была единственным островком безусловной любви в ее жизни.
— Почему, зайка?
— Там Артем дергает за косички.
— Мы с Артемом поговорим, — пообещала Марина, прижимая дочь к себе. В этом маленьком теплом тельце была вся ее вселенная.
Антон вышел на кухню, уже бодрый, пахнущий дорогим гелем после душа. Он машинально поцеловал Марину в щеку, потрепал Полину по голове.
— Сегодня задержусь. Большая презентация у заказчика. Не жди ужинать.
— Хорошо, — кивнула она, даже не спрашивая, во сколько. Спрашивать было бесполезно.
— Купи к выходным вина, пожалуйста. То, итальянское. Может, к нам заедет Макс с Ирой, — бросил он на ходу, уже глядя в экран телефона.
Максим был его другом со студенческих лет, а Ирина — подругой Марины. Их «идеальная пара» дружила с их «идеальной парой». Все как по учебнику.
Проводив дочь в сад, Марина вернулась в тихую, пустую квартиру. Она остановилась посреди гостиной, и ее взгляд упал на фотографию в серебряной рамке: они с Антоном на своей свадьбе. Он смотрел на нее так, будто она — восьмое чудо света. Куда делся тот взгляд? Исчез, растворился в рутине, в его амбициях, в ее усталости.
Она взяла с полки книгу по современной живописи, которую начинала читать сто лет назад. Полистала страницы. Внутри что-то ныло. Жаждала она не просто сменить обстановку, а снова почувствовать себя собой. Не «женой Антона», не «мамой Полины», а Мариной. Человеком со своими мыслями, страстями, ошибками.
Вечером, укладывая Полину, она прочла ей сказку.
— Мама, а папа нас любит? — неожиданно спросила девочка, укутанная по подбородок одеялом.
Сердце Марины сжалось.
— Конечно, любит. Очень.
— Почему он тогда никогда не читает мне сказки?
На этот простой, детский вопрос у Марины не нашлось простого ответа.
— Он очень устает на работе, чтобы мы могли жить в этом красивом доме.
— Я не хочу этот дом. Я хочу, чтобы папа был дома, — прошептала Полина, засыпая.
Марина сидела рядом, пока дыхание дочери не стало глубоким и ровным. В квартире снова воцарилась тишина, тяжелая, давящая. Она взглянула на часы. Полдесятого. Антон не звонил. Она отправила ему безобидное сообщение: «Как презентация?».
Ответ пришел через полчаса, сухой и лаконичный: «Все ок. Засиделись. Не жди».
Она не стала отвечать. Вместо этого подошла к окну и смотрела на огни ночного города. Где-то там был ее муж. С кем? О чем они говорили? Смеялся ли он так же легко, как когда-то с ней?
В ту ночь, когда Антон наконец вернулся, пахнущий дымом и чужими духами, Марина притворилась спящей. Он тихо разделся и лег, отвернувшись. Расстояние в двадцать сантиметров между их спинами в той широкой кровати казалось непроходимой пропастью. А в груди у Марины зрело тихое, отчаянное решение: так больше нельзя.
Глава 2. Трещина
Решение материализовалось в виде набора кистей и холста, купленных в ближайшем художественном магазине на следующий же день. Марина поставила мольберт в дальний угол лоджии, куда почти не заглядывал Антон. Первые мазки были робкими, неуверенными. Она пыталась изобразить вид из окна, но краски ложились мутно, безжизненно. Ее раздражала собственная скованность. Она хотела выплеснуть на холст все, что копилось годами: тоску, невысказанные слова, тихую ярость.
В пятницу, как и планировалось, приехали Максим и Ира. Их визиты были таким же привычным ритуалом, как и все остальное. Ира, стильная и немного циничная журналистка, всегда привносила струю свежего, чуть ядовитого воздуха.
— Ты выглядишь уставшей, детка, — заявила она, оценивая Марину взглядом опытного диагноста, пока мужчины на кухне обсуждали новости и разливали вино.
— Не высыпаюсь, — отмахнулась Марина, нарезая сыр.
— От чего? От тихой, размеренной жизни? — Ира присела на барный стул. — Знаешь, я видела Антона на днях. В том новом пабе в центре.
Марина на мгновение замерла.
— Ну и?
— И ничего. С коллегами сидел. С одной коллегой, если быть точнее. Очень милая блондинка, энергичная. Яркая.
В ушах у Марины зазвенело. «Коллега». У Антона в фирме было много молодых, амбициозных архитекторов. Мужчин и женщин.
— Зовут Алиса, кажется, — небрежно добавила Ира, отхлебывая вино. — Неприятный тип, между прочим. Карьеристка до мозга костей.
Марина заставила себя улыбнуться.
— Антон много о ней говорит. Талантливая, говорит.
— О, да, — протянула Ира, и в ее глазах мелькнуло что-то, похожее на жалость. — Очень талантливая.
Вечер прошел в привычных разговорах о политике, ценах, общих знакомых. Антон был оживлен, много шутил, наливал вино. Он положил руку Марине на плечо, и она почувствовала, как каждый мускул в ее теле напрягся, сопротивляясь этому прикосновению. Раньше его прикосновения заставляли ее таять. Теперь она ощущала лишь холодок отчуждения.
Когда гости уехали, а Полину уложили, в квартире повисло тягостное молчание.
— Ира, кажется, намекала, что ты слишком много времени проводишь с Алисой, — не выдержала Марина, собирая со стола бокалы.
Антон нахмурился, не отрываясь от телефона.
— Что? Не неси ерунды. Мы с ней работаем над одним проектом. Это важный заказ. Ира всегда все усложняет.
— Она просто заметила вас в пабе.
— И что? Мы всей командой отмечали успешную сдачу этапа. — Он наконец поднял на нее глаза. В его взгляде читалось раздражение. — Ты что, ревнуешь?
Вопрос прозвучал так, будто это было что-то смешное и нелепое.
— Нет, — соврала Марина. — Просто интересно.
— Не придумывай проблем на пустом месте, Марин. У меня и так голова кругом, — он потянулся и потрепал ее по волосам, как Полину. Этот снисходительный жест обжег сильнее, чем крик.
На следующее утро, пока Антон был в душе, его телефон, оставленный на кухонном столе, завибрировал. Мелькнуло имя: «Алиса К.». Сообщение было коротким, видимым даже без разблокировки: «Вчера было здорово. Жаль, ты так рано сбежал. Соскучилась по нашему мозговому штурму)).
Марина застыла, словно ее окатили ледяной водой. «Соскучилась». «Нашему». Смайлик. Это был не тон делового партнера. Это был тон близости, интимной шутки. Она услышала, как в ванной выключилась вода. Быстро отшатнулась от стола, делая вид, что помешивает кашу.
Антон вышел, на ходу застегивая рубашку. Взглянул на телефон, улыбнулся чему-то своему и забрал его.
— Ухожу. Сегодня может быть еще позже.
— Хорошо, — тихо сказала Марина.
Когда дверь закрылась, она медленно опустилась на стул. Все внутри похолодело и онемело. Подозрения, которые она гнала от себя, наконец обрели форму. Уродливую, неоспоримую. Трещина в их идеальном мире превратилась в зияющую пропасть. Теперь она знала. Но что делать с этим знанием? Она посмотрела на дверь в детскую, где спала ее дочь. Мир, который она так тщательно выстраивала семь лет, рушился. И первым ее порывом было не кричать, не плакать, а молча, отчаянно собрать осколки, чтобы они не поранили Полину.
Она подошла к мольберту. Взяла тюбик с алой краской и грубым, яростным движением шпателя провела по холсту огромную, рваную линию. Это был крик. Безмолвный, но от этого еще более страшный.
Глава 3. Игра в правду
Неделя после того сообщения стала для Марины адом автоматических действий. Она водила Полину в сад, ходила в магазин, готовила еду, улыбалась Антону за ужином. Но внутри все было опустошено. Она изучала его: новую привычку класть телефон экраном вниз, более тщательный выбор одежды по утрам, отдаленные нотки незнакомого парфюма, который он, видимо, старался выветрить за день.
Однажды, забирая Полину из сада, она встретила Иру.
— Ты как выжатый лимон, — констатировала подруга без предисловий. — Поговорила с ним?
— О чем? — сделала вид, что не понимает, Марина.
— О блондинке, детка. О том, что ты спишь с открытыми глазами. Вижу же.
Они зашли в ближайшее кафе. Под шум кофемашины и приглушенные голоса Марина не выдержала. Она тихо, без истерик, рассказала про сообщение. Про лед внутри.
Ира слушала, не перебивая, ее лицо стало жестким.
— Мразь, — выдохнула она, когда Марина замолчала. — Что будешь делать?
— Не знаю. У меня же Полина… — голос Марины дрогнул.
— Именно поэтому. Ты не можешь делать вид, что ничего не происходит. Это убьет тебя. Нужны факты. Без фактов он все сведет к твоей паранойе.
— Шпионить? Читать его переписки? Нет, я не могу.
— А он может изменять? — резко парировала Ира. — Слушай, я не призываю к войне. Я призываю к пониманию ситуации. Чтобы твои дальнейшие шаги были осознанными. Для тебя. Для дочки.
Ира была права. Жить в подвешенном состоянии было невыносимо. Однажды вечером, когда Антон заснул (он стал спать крепко, как убитый, видимо, совесть не мучила), она взяла его телефон. Палец дрожал, когда она прикладывала его к сканеру отпечатков. Замок открылся. Сердце бешено колотилось, в висках стучало.
Она зашла в мессенджер. Чат с Алисой был далеко не сверху, но сообщений было много. Она начала читать с самого начала. Сначала действительно рабочие моменты, файлы, чертежи. Потем шутки. Потом Алиса начала жаловаться на своего парня, Антон — на непонимание в семье, на то, что жена «погрузилась в материнство и перестала быть интересной личностью». Это ранило больнее всего. Он предавал не только ее верность, но и ее выбор, ее жертвы.
А потом пошли сообщения иного рода. Нежные, двусмысленные, откровенно сексуальные. Они уже встречались. Несколько раз. «Вспоминаю, как ты меня целовал…», «Когда я с тобой, я чувствую себя живой…», «Наша маленькая тайна…». Марина читала, и мир вокруг терял краски, звуки, запахи. Осталась только холодная, жестокая ясность.
Были и конкретные планы. Они собирались на конференцию в Питер через две недели. «Забронировали номер с видом на Неву…» — писала Алиса. «Не могу дождаться, чтобы наконец быть с тобой не украдкой», — отвечал Антон.
Марина положила телефон на место. Не было ни слез, ни истерики. Была пустота, огромная и черная. Она подошла к окну и простояла так до рассвета, глядя, как город медленно просыпается. Теперь она знала все. И это знание было тяжелым, как камень на шее. Но в этой тяжести была и странная сила. Иллюзии кончились. Теперь в ее жизни была только жестокая правда. И дочь, спящая в соседней комнате.
Утром, за завтраком, она посмотрела на Антона. Красивый, успешный мужчина, отец ее ребенка. Незнакомец.
— Ты очень бледная, — заметил он, не глядя на нее, заедая омлет тостом.
— Не выспалась, — ответила Марина своим новым, тихим и спокойным голосом. Голосом человека, который больше не боится упасть, потому что уже лежит на дне. — Антон, нам нужно поговорить. Сегодня. Когда ты вернешься.
Он поднял на нее удивленный взгляд. В ее тоне было что-то новое, что заставило его насторожиться.
— О чем? Опять о моей работе? Марин, некогда…
— Нет, — перебила она. Спокойно, но так, что он замолчал. — Не о работе. О нас. О том, что ты называешь «непониманием в семье». О тайнах. О Питере.
Лицо Антона резко изменилось. Уверенность сменилась настороженностью, затем на испуг, который он тут же попытался скрыть под маской раздражения.
— Ты что-то себе придумала. Ладно, поговорим. Но только без истерик.
— Без истерик, — кивнула Марина. — Обещаю.
Он ушел, явно нервный. Марина поняла, что игра началась. Игра в правду. Самая страшная игра в ее жизни.
Глава 4. Исповедь и ложь
Антон вернулся рано, около восьми. Марина уже уложила Полину. Она сидела в гостиной, в темноте, без телевизора, без музыки. На столе перед ней стояли два бокала и бутылка воды. Она не собиралась делать эту сцену драматичной. Только факты.
Увидев ее, Антон скинул пальто и тяжело опустился в кресло напротив.
— Ну, говори. Что там у тебя про Питер?
— Ты и Алиса. Как давно? — спросила Марина прямо, глядя ему в глаза.
Он отшатнулся, как будто его ударили. Видимо, он ожидал намеков, криков, но не холодного, прямого вопроса.
— Что? Что за бред? Кто тебе наговорил? Ира, да? Она всегда…
— Антон, — она произнесла его имя так, что он замолчал. — Я читала вашу переписку. Вчера ночью.
Наступила тишина, такая густая, что в ушах звенело. Антон побледнел. Все его уверенности, все построенные им защиты рухнули в одно мгновение.
— Ты что, следила за мной? Взламывала мой телефон? — попытался он перейти в наступление, но в его голосе звучала фальшь.
— Отпечаток твоего пальца есть и на моем телефоне. Для экстренных случаев. Помнишь? — ее голос был ровным, почти бесстрастным. — Ответь на вопрос. Как давно?
Он опустил голову, провел руками по лицу. Когда поднял глаза, в них уже не было притворного гнева. Были усталость, страх и какое-то странное облегчение.
— Три месяца, — прошептал он. — Все началось с работы… Она такая… другая. Амбициозная, живая. С ней интересно. А у нас…
— У нас что? — Марина не повышала голоса, но каждый ее звук резал, как лезвие.
— У нас все стало предсказуемым, Марин! Ты живешь жизнью Полины, кухни, этих своих картин! Ты перестала быть женщиной, ты стала… функцией! Дом-работа-ребенок! Мне было одиноко! — он выпалил это с такой силой, словно давно отрепетировал эту речь, может быть, даже в голове у Алисы.
Марина слушала, и внутри все замерло. Его слова падали на нее, как камни. «Функция». После всех этих лет, после того, как она сознательно отодвинула свою карьеру, чтобы он мог строить свою. После тысяч ночей без сна у кроватки Полины. После того как она старалась сохранить дом, уют, хоть какую-то любовь.
— Я стала «функцией», потому что взяла на себя всю рутину, чтобы у тебя была возможность летать, — сказала она, и голос впервые дрогнул. — Твое одиночество? А мое? Ты когда-нибудь спрашивал, как я? Интересовался, о чем я думаю, что чувствую? Ты только требовал чистые рубашки и тишину, чтобы работать. Алиса интересна, потому что она не стирает твои носки. Она не знает, как ты храпишь, когда устал. Она не видела тебя в гриппе, с температурой под сорок. Она знает только твой глянцевый фасад. И ты променял нашу реальную, живую, пусть и сложную жизнь на этот фасад.
— Я не променял! — взорвался он. — Я просто… Я ошибся. Это была слабость. Она ничего не значит!
— А я значит? — спросила Марина. — Или я уже настолько не значит, что моего страдания, моего унижения недостаточно, чтобы ты прекратил это?
— Я прекращу! С завтрашнего дня! Я поговорю с ней, уволю ее с проекта! — он заговорил быстро, с жаром, подползая к ее креслу и пытаясь взять ее руки.
Марина отдернула руки.
— А поездка в Питер? Номер с видом на Неву? Это тоже часть плана «прекратить»?
Он замер, пойманный на лжи.
— Я… я откажусь от поездки. Скажу, что заболел.
— Нет, — тихо сказала Марина. — Ты поедешь.
Антон смотрел на нее, не понимая.
— Что?
— Ты поедешь в Питер. Как и планировал. А я за это время решу, что делать дальше. С нами. Со своей жизнью.
— Ты с ума сошла? Я же говорю, все кончено!
— Ничего не кончено, Антон. Только началось. Началась правда. А я хочу понять, могу ли я после этой правды еще хоть что-то к тебе чувствовать, кроме отвращения. Уезжай. И решай там, в номере с видом на Неву, кто для тебя важнее. Твоя «функция» или твоя «живая и интересная» любовница. Только учти, — она встала, глядя на него сверху вниз, и в ее глазах впервые зажглась не холодная ясность, а огонь, — если ты выберешь ее, назад дороги не будет. Никогда. И Полину ты будешь видеть только по графику, который установлю я.
Она повернулась и ушла в спальню, закрыв дверь. Не на ключ. Просто закрыв. Поставив между ними физическую преграду, как и эмоциональную.
Антон остался сидеть в темной гостиной, в полном смятении. Его ложь была разоблачена, его оправдания разбиты вдребезги. И вместо скандала, истерики, которые он, возможно, даже ждал (они дали бы ему моральное право злиться в ответ), он получил холодный, безжалостный ультиматум. И выбор, которого он так боялся. Выбор, где любой вариант означал потерю.
Глава 5. Одиночество на двоих
Неделя до отъезда Антона прошла в ледяном перемирии. Они общались только по поводу Полины. Спали в разных комнатах — Марина переселилась в гостевую. Антон пытался заговорить, помочь по дому, но каждое его движение было деревянным, неестественным. Марина видела его мучения, его попытки что-то исправить, но внутри оставалась глухая стена. Обман и предательство выжгли все чувства, оставив лишь пепелище.
В ночь перед отъездом Антон постучал в дверь гостевой.
— Можно?
— Войди.
Он стоял на пороге, постаревший за эту неделю.
— Марина… Я не хочу терять тебя. И Полину. Я все понял. Это была чудовищная ошибка.
— Покажи, — сказала она.
— Что?
— Покажи, что понял. Слова для меня больше ничего не значат. Они слишком дешево стоят.
Он молча кивнул и вышел.
Утром он уехал. Марина стояла у окна, глядя, как такси увозит его в аэропорт. Не было ни облегчения, ни новой волны боли. Была пустота. Но в этой пустоте была и свобода. Свобода дышать, не оглядываясь на него. Свобода быть собой, пусть и сломанной.
В первый же день она увезла Полину к своим родителям в Подмосковье, под предлогом, что папа в командировке, а ей нужно срочно решить дела в городе. Мама, умная и проницательная женщина, посмотрела на дочь и ничего не спросила, только крепко обняла: «Все будет хорошо, родная. Держись».
Вернувшись в пустую квартиру, Марина впервые позволила себе расплакаться. Она рыдала, сидя на полу в гостиной, давясь слезами, выкрикивая в пустоту всю боль, унижение, горечь. Плакала о потерянном доверии, о разрушенной семье, о себе прежней, которая умерла в тот момент, когда прочла то сообщение.
Когда слезы иссякли, она встала, умылась ледяной водой и подошла к мольберту. Холст, исчерченный алой линией, ждал. Она взяла кисти. И начала писать. Не пейзаж. Абстракцию. Хаос чувств. Черная гуща отчаяния, синие волны тоски, кроваво-красные всплески гнева и где-то на самом краю, тонкой, едва заметной золотой нитью — слабая надежда. Она писала часами, забыв о времени, о еде. Это был самый честный разговор с самой собой за последние годы.
Вечером позвонила Ира.
— Ну что, уехал гад?
— Уехал.
— И что теперь?
— Не знаю. Жду.
— А если он выберет ее?
Марина посмотрела на свою картину. На золотую нить.
— Тогда я начну новую жизнь. Без него.
— Я с тобой, — просто сказала Ира.
Тем временем Антон в Питере чувствовал себя в ловушке. Конференция проходила в тумане. Он видел Алису, ее восторженные глаза, ее намеки, прикосновения. Раньше это его заводило, делало значимым. Теперь каждое ее слово, каждый взгляд казались фальшивыми, натянутыми. Она говорила о будущем, о том, как они могут создать свою фирму, как будут путешествовать. А он думал о том, как Полина утром, прощаясь, спросила: «Папа, а ты вернешься?» И как Марина, не глядя на него, просто кивнула дочери: «Конечно, вернется».
Он вспоминал их разговор. Слова Марины: «Она не стирает твои носки». И он вдруг с ужасом осознал, что Алиса и не собиралась этого делать. Она хотела успешного, блестящего партнера. А он, Антон, без своего успеха, своего статуса, своей обеспеченной жизни, был ей неинтересен. Его любовь к Марине когда-то зародилась в студенческой общаге, когда у них не было ничего, кроме горящих глаз и веры в друг друга. А что было между ним и Алисой? Страсть? Лесть? Бегство от проблем?
В последний вечниконференции должен был состояться ужин в ресторане. Алиса пришла в ослепительном платье. «Наш вечер», — прошептала она ему на ухо. Антон смотрел на нее и не чувствовал ничего, кроме тошноты. Он понимал, что оказался на краю пропасти. Один шаг — и он потеряет все, что было по-настоящему дорогим, настоящее. Ради мимолетного увлечения, ради спасения своего уязвленного эго.
— Алиса, нам нужно поговорить, — сказал он, отводя ее в сторону. — Это кончено. Я люблю свою жену. Я не могу так.
Ее лицо исказилось от изумления, затем от злости.
— Что? После всего? Ты издеваешься? Ты же говорил, что несчастен!
— Я был слепым и глупым, — честно ответил он. — И очень виноватым. Прости. Работу над проектом я передам другому. Мы больше не сможем общаться.
Она высказала ему в лицо все, что думала о слабаках, о семейных рабах, о его ограниченности. Он слушал, и с каждым ее словом понимал, насколько он ошибался. Это была не та женщина, с которой можно прожить жизнь. Это был красиво упакованный яд.
Он ушел из ресторана, оставив ее посреди зала. Вышел на набережную Невы. Холодный ветер бил в лицо. Он достал телефон. Его пальцы дрожали. Он набрал номер Марины. Звонок… гудки… Он боялся, что она не возьмет трубку.
Она взяла.
— Алло.
Услышав ее голос, спокойный и отстраненный, он едва не разрыдался.
— Марина… Я… Я все порвал. С ней. Окончательно. Я летел домой. Завтра утром буду. Можно я приду? Можно мы поговорим?
На той стороне долгая пауза. Он слышал ее ровное дыхание.
— Приезжай, — наконец сказала она. — Поговорим. Но ничего не обещаю.
— Спасибо, — выдохнул он. — Спасибо, что просто не бросила трубку.
Она ничего не ответила и положила трубку.
Антон стоял на ветру, и слезы текли по его лицу. Но это были не слезы жалости к себе. Это были слезы стыда, раскаяния и слабой, дрожащей надежды. Он летел домой. Но дома ли его ждали?
Глава 6. Возвращение. Не домой
Самолет приземлился в сером, моросящем рассвете. Антон ехал в такси, глядя на знакомые улицы, которые казались чужими. Он не ехал домой — он ехал на суд. И судьей была та, кому он нанес самую страшную обиду.
Он позвонил в дверь своей же квартиры, чувству себя гостем. Марина открыла. Она была в простых джинсах и свитере, без макияжа, волосы собраны в небрежный хвост. Она казалась ему самой красивой женщиной на свете. И самой недосягаемой.
— Заходи, — она пропустила его.
Запах кофе, привычная обстановка. Но атмосфера была ледяная.
— Полина у родителей, — сказала Марина, словно отвечая на его немой вопрос. — Садись.
Он сел на краешек дивана. Она напротив, в кресле.
— Ну? — спросила она.
Он рассказал все. Как признался Алисе, как она отреагировала. Не приукрашивая, не оправдываясь. Говорил о своем осознании, о стыде, о понимании, что чуть не разрушил единственное ценное, что у него было.
— Я люблю тебя, Марина. Я знаю, что эти слова сейчас ничего не стоят. Но это правда. Я был идиотом. Я готов на все, лишь бы ты дала мне шанс. Хоть крошечный.
Марина слушала, глядя куда-то мимо него.
— Я верю, что ты сейчас так думаешь, — сказала она тихо. — Пока тебе больно, пока ты в шоке от своих же поступков. Но что будет, когда боль притупится? Когда жизнь снова станет рутиной? Ты снова почувствуешь себя одиноким? И найдешь новую «живую и интересную»?
— Нет! Никогда! Я поклянусь!
— Клятвы тоже ничего не стоят, — она покачала головой. — Антон, ты разрушил самое главное — доверие. И я не знаю, можно ли его построить заново. Я не знаю, смогу ли я когда-нибудь снова взять тебя за руку и не думать о том, что этой же рукой ты гладил другую. Смогу ли лечь спать и не представлять тебя с ней. Это… это яд. Он уже внутри.
— Давай попробуем! — умолял он, в голосе слышались слезы. — Пойдем к психологу. Я сделаю все, что скажешь. Я буду жить, как на ладони. Отдам все пароли, буду звонить каждый час…
— Я не хочу быть тюремщиком! — вспыхнула она. — Я не хочу контролировать каждый твой шаг! Я хочу доверять! А этого уже не будет. Никогда.
Он замолчал, раздавленный. Она была права. Он отнял у нее невинность их отношений. И ее было не вернуть.
— Что же нам делать? — прошептал он.
— Я не знаю, — честно призналась Марина. — Я знаю только, что сейчас я не могу жить с тобой под одной крышей. Мне нужно время. И пространство.
— Ты… ты хочешь, чтобы я ушел?
— Да. На время. Сними квартиру. Поживи один. Подумай. И я подумаю. Отдельно друг от друга. Мы будем видеться с тобой ради Полины. Ты хороший отец, и я не имею права лишать ее отца. Но наши отношения… они заморожены.
Антон понял, что это лучшее, на что он мог надеяться. Расставание, но не развод. Шанс, хоть и призрачный.
— Хорошо, — кивнул он, с трудом сглотнув ком в горле. — Я съеду. Сегодня же. Буду искать квартиру.
— Бери вещи, — сказала Марина и вышла из комнаты, чтобы не видеть, как он собирает чемодан.
Через два часа он стоял в прихожей с сумкой. Огляделся. Этот дом, который он сам спроектировал как крепость для своей семьи, теперь выталкивал его.
— Марина… — он обернулся.
Она стояла в дверях гостиной, обняв себя за плечи.
— Я буду звонить Полине каждый день.
— Хорошо.
— И… тебе можно?
— Не знаю. Позвони через неделю. Если будет, что сказать.
Он кивнул и вышел. Дверь закрылась с тихим щелчком. Антон прислонился лбом к холодной поверхности двери. Он вернулся. Но не домой. Дома больше не было.
Глава 7. Жизнь на паузе
Первые дни в съемной однокомнатной квартире на окраине города стали для Антона адом одиночества. Тишина здесь была иной, не семейной, а пугающей, звенящей. Он не мог спать, не слыша дыхания Марины и Полины за стеной. Не мог завтракать, не видя их сонных лиц.
Он позвонил Полине, как и обещал. Разговор был коротким и болезненным.
— Папа, где ты? Когда вернешься?
— Я… в командировке, зайка. Надолго. Но я тебя очень люблю.
— Мама тоже плачет, — доверительно сообщила девочка. — Я слышала ночью.
Эти слова пронзили его, как нож. Он был причиной ее слез. Причиной страдания двух самых близких людей.
Работа, всегда бывшая его убежищем, теперь не приносила утешения. Коллеги косо поглядывали — Алиса, видимо, пустила слухи. Он взял отпуск, сославшись на семейные обстоятельства. Сидел в пустой квартире и думал. Вспоминал. Как познакомились с Мариной в университете на лекции по искусству. Как она спорила с преподавателем о каком-то авангардисте, и ее глаза горели. Как они бедствовали, но были счастливы в своей съемной комнатке. Как она поддерживала его, когда он только начинал свое дело. Как плакала от счастья, увидев две полоски на тесте. Как изменилась после рождения Полины — стала мягче, мудрее, но и… отдалилась? Нет, он отдалился первым. Он погрузился в гонку за успехом, приняв ее жертву как должное.
Он начал вести дневник. Бездумно, просто выплескивая на бумагу все, что накопилось: вину, тоску, осознание своих ошибок. Писал письма Марине, которые не отправлял. В одном из них он попытался объяснить то, чего не смог сказать в лицо: «Я не искал другую женщину, Марин. Я бежал от себя. От страха оказаться недостаточно хорошим мужем, отцом. Алиса была не любовью, она была побегом. Глупым, трусливым, подлым побегом. А домой, к тебе, я боялся вернуться, потому что видел в твоих глазах ту самую усталость, которую сам же и создал. Прости меня. Хотя я не заслуживаю прощения».
Тем временем Марина пыталась выстроить новую жизнь в старых стенах. Первые дни без Антона принесли странное облегчение. Не нужно было ждать, не нужно было притворяться. Но затем пришла пустота. Она забрала Полину от родителей. Дочь постоянно спрашивала об отце, и Марине приходилось изворачиваться, говорить о «длинной командировке». Она чувствовала себя лгуньей.
Она вернулась к своим картинам с новой силой. Абстракции сменились полуреалистичными образами. Она написала портрет Полины, спящей. Потром попыталась написать Антона по памяти, но портрет получился злым, искаженным, и она закрасила его черной краской.
Ира таскала ее на выставки, в кино, стараясь отвлечь. Как-то раз за бокалом вина Марина призналась:
— Иногда мне кажется, что я по нему скучаю. И это бесит больше всего. Как можно скучать по человеку, который тебя так предал?
— Потому что ты скучаешь не по нему нынешнему, а по тому, кем он был, — мудро заметила Ира. — По вашим общим воспоминаниям. По семье, которая была. Это нормально.
— А что делать дальше? Ждать, пока рана затянется, и снова впустить его? Или рвать окончательно?
— Ты сама должна это почувствовать. Голова тут не поможет. Сердце должно либо оттаять, либо окончательно окаменеть.
Однажды, гуляя с Полиной в парке, Марина увидела молодую пару. Они спорили о чем-то, смеялись, потом он поймал ее и поцеловал. И Марину накрыла такая волна зависти и тоски, что она едва не задохнулась. Она хотела такой легкости. Такое доверия. Но ее доверие было разбито вдребезги.
Через неделю, как и договорились, позвонил Антон. Не Полине, а ей.
— Привет. Как ты?
— Живу, — ответила она. — Ты как?
— Думаю. Много думаю. Можно… можно мы встретимся? Без Полины. Просто поговорить.
Марина колебалось.
— Хорошо. Завтра. В том кафе у метро, куда мы раньше ходили.
— Я буду, — в его голосе послышалась надежда.
Она положила трубку и прижала ладони к горящим щекам. Она боялась этой встречи. Боялась своей слабости. Боялась, что увидит в его глазах ту самую боль, которая заставит ее растаяться. Но боялась и обратного — что не почувствует ничего. И тогда все будет окончательно кончено.
Глава 8. Первая встреча
Кафе было тем же, но изменилось — сделали ремонт, поменяли меню. Марина пришла первой, выбрав столик в углу. Она волновалась, как подросток на первом свидании.
Антон вошел через пять минут. Он похудел, глаза были запавшими, но одет был аккуратно, выбрит. Он увидел ее, и на его лице мелькнуло что-то неуверенное, почти робкое.
— Привет, — сказал он, садясь.
— Привет.
Неловкое молчание. Официантка спасла, приняв заказ. Кофе для нее, чай для него.
— Как Полина? — спросил он первым.
— Хорошо. Спрашивает. Говорю, что ты в командировке.
— Пора говорить правду, — тихо сказал он. — Я не хочу, чтобы она думала, что я ее бросил.
— А что я ей скажу? Что папа нашел другую тетю и ушел от нас?
— Скажи, что папа совершил большую ошибку, очень обидел маму и теперь живет отдельно, чтобы подумать, как все исправить. Что он ее любит больше всего на свете. И маму тоже любит, но ему нужно заслужить ее прощение.
Марина посмотрела на него с удивлением. Это была не танькетка, не оправдание, а честная, пусть и болезненная позиция.
— Возможно, ты права. Я подумаю.
— Спасибо.
Они помолчали, помешивая напитки.
— Я начал ходить к психологу, — неожиданно сказал Антон. — Сам. Чтобы разобраться, почему я так поступил. Почему бежал от проблем, вместо того чтобы решать их. Это… тяжело. Но нужно.
Марина кивнула. Это был шаг. Настоящий.
— А ты… рисуешь?
— Да. Много.
— Можно… когда-нибудь посмотреть?
— Не сейчас, — резко ответила она, и тут же смягчилась: — Может, позже.
— Хорошо. Я не буду давить.
Он рассказал ей о своих днях, о съемной квартире, о том, как странно жить одному после стольких лет. Рассказал без жалости к себе, просто как факты. И она рассказала ему о своих днях. О Полине, о картинах, о встречах с Ирой. Это был первый за долгое время разговор не о быте, а о внутреннем мире. Пусть осторожный, полный недоговоренностей, но диалог.
Когда они вышли из кафе, шел мелкий дождь.
— Марина, — он остановил ее, не дотрагиваясь. — Я не прошу прощения снова. Я просто хочу сказать спасибо. За то, что дала мне этот шанс. За то, что встретилась. И… я буду ждать. Сколько нужно.
— Не жди, — прошептала она, глядя на его мокрое от дождя лицо. — Живи. Меняйся. Ради себя. А не ради того, чтобы вернуть меня.
— Я пытаюсь, — кивнул он.
Она помахала ему рукой и быстро пошла к метро, чувствуя, как сердце бешено колотится. Встреча не принесла ясности. Наоборот, все внутри перепуталось еще сильнее. Она видела его боль, его раскаяние, его усилия. И часть ее, та самая, что любила его столько лет, отзывалась на это. Но другая часть, гордая и израненная, кричала: «Не смей сдаваться! Он не заслужил!»
Вернувшись домой, она подошла к мольберту. И на чистом холсте начала рисовать лицо. Его лицо. Таким, каким увидела сегодня: усталым, печальным, искренним. Без злобы. Без идеализации. Просто человека, который потерял себя и пытается найти.
Глава 9. Долгая дорога назад
Месяц превратился в два, затем в три. Их жизнь вошла в новое, хрупкое русло. Антон снимал квартиру, работал, ходил к психологу. Он виделся с Полиной каждые выходные. Марина постепенно стала разрешать ему забирать дочь на целый день, потом на ночь. Она видела, как он изо всех сил старается быть хорошим отцом, не балуя, а именно участвуя в ее жизни: делал с ней уроки, водил в музеи, просто гулял в парке.
Они с Мариной периодически встречались в кафе. Разговоры становились все глубже и спокойнее. Они говорили о своих страхах, о несбывшихся мечтах, о том, как видят будущее. Антон научился слушать. По-настоящему слушать, не перебивая, не переводя тему на себя. Марина начала постепенно открываться, рассказывая о своей тоске по профессии, о желании вернуться в искусствоведение, хотя бы частично.
Однажды он принес ей каталог выставки молодых художников.
— Мой знакомый курирует. Говорит, ищут гида с нестандартным взглядом. Я подумал… может, тебе будет интересно?
Марина взяла каталог, тронутая его вниманием. Раньше он никогда бы не заметил таких ее потребностей.
— Спасибо. Я подумаю.
Она действительно сходила на собеседование. И ее взяли. Работа была на полставки, но это был шаг назад к себе.
Их общение постепенно стало напоминать дружеское. Иногда даже возникали шутки, смех. Но физическая дистанция сохранялась. Марина не была готова к прикосновениям. Однажды, провожая ее до дома, Антон неосторожно взял ее за руку, чтобы помочь спуститься с бордюра. Она инстинктивно отдернула ее, как от огня. Он извинился, и в его глазах мелькнула такая боль, что Марине стало жаль его. И себя. Их обоих.
Прошло полгода. Наступила осень. В один из воскресных дней, когда Полина была у отца, Марина убиралась в квартире и наткнулась на коробку со старыми вещами на антресоли. Фотографии, открытки, безделушки. Там же лежал ее старый дневник, который она вела в первые годы их брака. Она открыла его наугад.
«…Антон сегодня принес мне ветку сирени. Просто так. Сказал, что она пахнет, как мое имя. Я так счастлива, что боюсь…»
«…Он просидел со мной всю ночь, когда у меня был грипп. Читал вслух «Трех мушкетеров» смешным голосом. Я смеялась сквозь температуру…»
«…Сегодня мы поссорились из-за ерунды. Но потом он обнял меня и сказал: «Ты важнее любого спора». И все прошло…»
Слезы текли по ее щекам. Она вспоминала того Антона. Доброго, внимательного, влюбленного. Куда он делся? Или он просто зарос слоями усталости, амбиций, рутины? А может, тот Антон все еще существует где-то внутри этого повзрослевшего, совершившего ошибку мужчины?
Вечером он привез Полину. Девочка была на седьмом небе — они ходили в зоопарк.
— Мама, папа показал мне жирафа! И мы кормили козочек! А еще папа купил мне шарик, но он улетел, и я плакала, но папа купил мороженое!
Марина смотрела на сияющее лицо дочери и понимала: девочка счастлива, когда они вместе. Настоящие вместе.
— Заходи, — неожиданно для себя сказала она Антону. — Выпьешь чаю.
Он вошел, осторожно, как впервые.
Пока Полина смотрела мультики, они сидели на кухне.
— Спасибо за сегодня, — сказала Марина. — Она в восторге.
— Это я должен благодарить, что ты разрешаешь нам видеться.
Она взяла со стола свой старый дневник.
— Я сегодня нашла это. Читала. Вспоминала.
Он взглянул на потрепанную обложку и понял. Его лицо исказилось.
— Марина, я…
— Я не для упреков, — перебила она. — Я хочу спросить. Тот человек… который писал эти строки… Он еще жив?
Антон задумался, глядя в свою чашку.
— Он… уснул. Надолго. Его разбудила только страшная боль. Боль, которую он причинил тебе. И теперь он пытается проснуться окончательно. Стать даже лучше, чем был. Потому что теперь он знает цену потерям.
Марина смотрела на него. И впервые за долгие месяцы в ее душе что-то дрогнуло. Не жалость. Не привычка. Что-то похожее на ту самую старую, забытую нежность.
— Мне страшно, — призналась она шепотом. — Страшно снова довериться. Страшно, что все повторится.
— Я знаю, — он тоже говорил тихо. — И я не могу дать гарантий. Никто не может. Я могу только обещать, что буду бороться каждый день. За тебя. За нас. И если ты дашь мне шанс, я буду благодарен за каждый день, каждую минуту. А если нет… я пойму. И буду просто отцом для нашей дочери.
Она молчала. Потом встала, подошла к окну.
— Полине нужна полная семья, — сказала она. — Но ей нужна счастливая мама. И хороший папа. Давай попробуем… попробуем двигаться медленно. Очень медленно. Не как муж и жена. Как… два человека, которые когда-то очень любили друг друга и хотят узнать, может ли из пепла что-то вырасти.
Антон замер, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть этот хрупкий момент.
— Как? — прошептал он.
— Начнем с малого. Ты можешь приходить к нам не только за Полиной. Можешь оставаться на ужин. Иногда. Мы будем… заново учиться быть вместе. Без обязательств. Без давления. День за днем.
— Да, — выдохнул он, и на глаза навернулись слезы. — Да, конечно. Спасибо.
— Не благодари. Это всего лишь попытка. Первый шаг на очень долгой дороге.
— Я готов идти по ней хоть всю жизнь, — сказал он.
И когда он ушел, Марина не чувствовала ни страха, ни опустошения. Была лишь усталость и тихое, осторожное ожидание. Как первый луч солнца после долгой, холодной зимы. Он еще не грел, но обещал, что весна возможна.
Глава 10. Новое начало
Дорога назад оказалась действительно долгой. Год прошел с того дня, как Марина разрешила Антону «приходить на ужин». Это были двенадцать месяцев маленьких шагов, срывов, разговоров и молчаливого понимания.
Они начали ходить к семейному психологу. Это было тяжело, болезненно, но необходимо. На сеансах они учились говорить о своих чувствах без обвинений, слушать друг друга, понимать глубинные причины случившегося. Антон осознал свою склонность бежать от проблем и работать до изнеможения, чтобы не сталкиваться с эмоциями. Марина поняла, как задвинула собственные потребности так далеко, что перестала быть собой, превратившись только в мать и жену.
Они заново узнавали друг друга. Ходили в кино, как на свидания, и потом долго обсуждали фильм. Открыли для себя настольные игры по вечерам с Полиной. Антон, по совету психолога, стал брать на себя больше домашних обязанностей, когда был в гостях: мыл посуду, помогал Полине с уроками, даже пробовал готовить (с переменным успехом). Марина же, окрыленная работой на выставках, снова начала читать профессиональную литературу, завела блог об искусстве.
Физическая близость вернулась к ним последней. Сначала это были осторожные прикосновения, потом объятия. Первый поцелуй случился спустя восемь месяцев их «новых отношений». Он был не страстным, а скорее вопросительным, нежным, полным неуверенности и надежды. И для обоих он стал важной вехой.
Как-то весенним вечером, после ужина, когда Полина уже спала, они сидели на балконе, укутавшись в один плед. Наступило комфортное молчание.
— Знаешь, о чем я думаю? — тихо спросила Марина.
— О чем?
— О том, что я, кажется, простила тебя. Не до конца, может быть. Шрам останется навсегда. Но я больше не злюсь каждый день. И… я снова тебя люблю. Не так, как раньше. Иначе. Трепетнее. Осторожнее. Но люблю.
Антон закрыл глаза, и по его лицу скатилась слеза.
— Это больше, чем я смел надеяться, — прошептал он.
— Я не говорю, что все идеально. И не будет идеально никогда. Мы оба помним пропасть, через которую едва перебрались. Но, кажется, мы можем строить что-то новое на этом берегу.
— Я хотел бы попробовать, — сказал он, беря ее руку. Она не отдернула ее. — Я хотел бы… вернуться домой. Если ты позволишь. Не как хозяин. Как партнер. Как человек, который хочет каждый день доказывать, что достоин твоего доверия.
Марина долго смотрела на него, а потом на их соединенные руки.
— Не сразу. Давай… давай начнем с выходных. Ты можешь оставаться здесь на субботу и воскресенье. Посмотрим, как это будет. Как отреагирует Полина. Как почувствуем себя мы.
— Согласен на любые условия.
Так и сделали. Первые совместные выходные после долгой разлуки были волшебными и странными одновременно. Полина, наконец понявшая, что папа «вернулся из командировки навсегда», не отходила от него ни на шаг. Вечером они втроем лепили пельмени, обсыпались мукой и смеялись до слез. И в этом смехе, в этой простой, неидеальной кухне Марина почувствовала что-то, что давно утратила: ощущение семьи. Не идеальной картинки, а живого, дышащего организма, где есть место радости, ошибкам и прощению.
Еще через три месяца Антон окончательно переехал обратно. Он продал свою долю в крупном, но выматывающем проекте, чтобы иметь больше времени для семьи, и открыл небольшую мастерскую, где мог работать в более спокойном режиме. Марина, вдохновленная его поддержкой, организовала свою первую небольшую выставку-лекцию, куда пришло много людей, в том числе и ее бывшие коллеги.
В день открытия выставки Антон стоял в сторонке с букетом белых лилий и смотрел, как она, сияющая, говорит об искусстве. Его сердце сжималось от любви и гордости. Он подошел к ней, когда закончилась лекция.
— Ты была блестяща.
— Спасибо, — она улыбнулась ему, и в ее глазах не было ни тени прошлой боли, только свет настоящего. — Это только начало.
— Нашего нового начала, — добавил он.
Они вышли на улицу, держась за руки. Была золотая осень. Они шли медленно, не спеша. Они знали, что впереди еще будет много трудностей, старые раны иногда будут давать о себе знать, а доверие, хрупкое, как первый лед, потребует постоянной заботы. Но они шли вместе. Не пара идеальных картонных фигурок, а двое взрослых, израненных, но сильных людей, которые через предательство и боль нашли в себе силы не разрушить, а построить заново. Не вернув старое, а создав что-то новое, более зрелое и настоящее.
Счастье, которое они обрели, не было безоблачным. Оно было выстрадано. Оно было крепким, как сталь, закаленная в огне. И поэтому — настоящим.