Лето в тот год стояло душное, даже ночью земля не остывала, а дышала жаром, как натопленная печь. Луна выкатилась на небо огромная, желтая, словно блин, щедро смазанный маслом, и залила всё вокруг таким ярким светом, что хоть иголки собирай.
На краю деревни, за последними огородами, где начинался дикий луг, собралась молодежь. Пятеро их было: Пашка-заводила, Ленька с гитарой, да три девчата — Света, Маринка и Танюха. Отдыхали, как водится: мяч футбольный лениво пинали, пиво пили теплое, семечки грызли да смеялись так, что, наверное, на другом конце села собаки брехать начинали.
Хорошо молодым, море по колено. О времени никто не думал, хоть на часах уже за полночь перевалило.
— А давайте в "города" на желания? — предложила Маринка, поправляя сарафан.
— Лучше в прятки, — гоготнул Пашка, допивая бутылку. — В темноте-то интереснее.
И только он это сказал, как звуки ночи вдруг изменились. Сверчки, что до этого трещали, как оглашенные, разом смолкли. Лягушки на дальнем болоте заткнулись. Даже ветер перестал шелестеть в сухой траве.
Наступила ватная, плотная тишина. И в этой тишине раздался звук.
*Скрип. Скрип. Скрип.*
Звук был мерзкий, ноющий, будто несмазанное дерево терлось о ржавое железо. Он приближался со стороны старой грунтовой дороги, которая уже лет тридцать как травой поросла и вела в заброшенный хутор. Там никто не ездил, даже трактора.
Ребята переглянулись. Ленька прижал ладонью струны гитары.
— Кто это там? — шепотом спросила Света, прижимаясь к плечу Пашки.
— Да может, дед Макар на телеге за сеном поехал? — неуверенно предположил тот, хотя сам понимал: какой Макар в два часа ночи? Да и нет у Макара лошади, померла давно.
Из-за кустов ракитника, медленно, раскачиваясь из стороны в сторону, выехала бричка.
Настоящая, старинная, какие сейчас только в музеях да в кино про гражданскую войну увидишь. Колеса огромные, деревянные, с железными ободами, борта высокие, черным лаком покрытые, но лак тот местами облупился и позеленел от времени.
Тянула повозку лошадь. Вороная, черная как смоль, худая — ребра торчат, а грива спутана в колтуны, в которых репьи застряли. И шла она странно: копыта о землю не стучали. Совсем. Только скрип колес разрывал тишину.
На козлах сидели двое. Фигуры, с головой укутанные в черные, пыльные плащи-балахоны. Лиц не видно, только тьма под капюшонами. Сидят прямо, не шелохнутся, будто аршин проглотили.
Бричка поравнялась с компанией и встала. Лошадь тяжело всхрапнула, и из ноздрей у нее вырвались клубы желтого пара, который пах не сеном, а тухлыми яйцами.
Пашка, парень бравый (особенно после пары бутылок), решил, что негоже перед девчонками труса праздновать. Наверняка это городские реконструкторы заблудились или ролевики какие.
Он шагнул вперед, руки в боки.
— Эй, мужики! — крикнул он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Вы откуда такие красивые нарисовались? Свадьба, что ли, где? Или кино снимаете?
Фигуры на козлах молчали.
— Глухие, что ли? — осмелел Ленька, подходя поближе. — Дед, подкинь до магазина, а? За нами не заржавеет!
Девчонки захихикали нервно, но тоже подошли поближе, разглядывая диковинный экипаж.
И тут одна из фигур — та, что поводья держала — медленно повернула голову к Пашке. Плечи у незнакомца дернулись, и послышался звук. Сначала тихий, похожий на кашель, а потом громче, раскатистее.
Это был смех.
Но смеялся не человек. Так может смеяться филин в трубе или козел, если бы умел говорить. Глухой, блеющий, вибрирующий смех, от которого у ребят волосы на руках дыбом встали.
— Подки-и-инуть? — проскрипел второй, тот, что сидел слева. Голос его напоминал скрежет камня о камень. — А есть чем платить-то, касатики? Мы деньги не берем… Мы другое любим.
С этими словами обе фигуры одновременно подняли руки и медленным, театральным жестом откинули капюшоны назад.
Луна, как назло, вышла из-за облачка и осветила их во всей красе.
Девчонки завизжали так, что у Пашки в ушах зазвенело.
Это были не люди. И не маски.
На плечах сидели уродливые, покрытые жесткой щетиной головы. Рыла вытянутые, свиные, нос пятачком, мокрый, розовый, подрагивает, воздух нюхает. Из пасти, растянутой в глумливой улыбке, торчат желтые клыки, с которых капает густая слюна. А на лбу, прорывая сморщенную кожу, растут рога — у одного прямые, как у козла, у другого закрученные, бараньи.
Глаза у них были без белков — просто два горящих красных угля, полных древней, веселой злобы.
— Садись, прокачу! — взвизгнул тот, что с кнутом, и хлестнул воздух. Кнут щелкнул, как выстрел. — На свадьбу едем! Невесту ищем! Ты, беленькая, пойдешь! — он ткнул кривым пальцем с черным когтем в Свету.
У Пашки ноги к земле приросли. Он видел всякое, дрался район на район, но тут… Тут веяло могилой и серой. Лошадь вдруг повернула голову к ним, и ребята увидели, что плоти на морде почти нет — голый череп, обтянутый кожей, и пустые глазницы.
— Бежим! — заорал Ленька не своим голосом.
В этот момент "черт" на козлах замахнулся кнутом уже не в воздух, а в их сторону. Пашка инстинктивно пригнулся, и конец кнута, просвистев над головой, срубил верхушку чертополоха, как бритвой.
Толпа рванула в сторону деревни так, как никогда в жизни не бегала. Мяч, гитара, телефоны — всё осталось на поле. Они неслись через огороды, ломая заборы, раздирая ноги о крыжовник, не смея обернуться. А в спину им несся этот жуткий, многоголосый хохот и топот, но не копыт, а будто кто-то на костях скакал.
Залетели в дом к Пашке, дверь на засов, свет везде включили, икону бабушкину достали. Сидели до утра, тряслись, прислушивались.
Но за окном было тихо. Только где-то вдалеке, со стороны болота, еще пару раз скрипнуло колесо.
Утром, когда солнце взошло и страх немного отпустил, пошли они на то место с мужиками деревенскими (отцами их).
Вещей своих они не нашли. Ни гитары, ни мяча. Словно испарились.
Зато на грунтовке, прямо в пыли, остались следы.
Две глубокие колеи от узких колес. А между ними — следы копыт. Только странные это были копыта. Раздвоенные, но глубокие, будто лошадь весила тонн пять. И следы эти обрывались ровно посреди поля. Как если бы бричка взлетела в воздух или провалилась сквозь землю.
С тех пор на то поле никто из местных не ходит. Старики говорят, что это «Чертова бричка» была. Раз в пятьдесят лет нечисть выезжает души собирать, кто заплутал или загулялся. Повезло, говорят, молодым, что Петров пост скоро, сила у бесов не полная была.
А Света, та самая «беленькая», на которую черт пальцем указал, через месяц поседела. В двадцать лет. Прядь волос у виска теперь белая, как снег.