Я дочитывала книгу субботним вечером, когда увидела её – записку на странице восемьсот сорок семь.
Сначала подумала – закладка. Кто-то забыл. Листок плотной бумаги, сложенный пополам. Развернула.
Почерк мелкий, аккуратный. Синие чернила, слегка выцветшие.
«Если ты дочитал до этой страницы – мы думаем одинаково. Хочешь поговорить? Номер внизу».
И одиннадцать цифр.
Я перечитала трижды. Потом закрыла книгу. Открыла снова.
Записка никуда не делась.
За окном темнело. Кот прыгнул на подоконник, уставился на меня. Я крутила бабушкино кольцо на указательном пальце – серебряное, с мелким сапфиром. Всегда так делаю, когда думаю о чём-то важном.
Восемьсот сорок семь страниц. Эту книгу мало кто дочитывает – я знаю, потому что работаю редактором в издательстве. Знаю, какие тиражи. Знаю, что длинные романы покупают чаще, чем читают до конца. А этот – библиотечный, с синим выцветшим штампом районной библиотеки. Его вообще, наверное, никто не берёт.
Кроме меня.
Кроме того, кто оставил записку.
Номер. Одиннадцать цифр. Человек, который дочитал до конца. Или – который написал, чтобы проверить: есть ли ещё кто-то?
Я не звоню незнакомым людям. Никогда. Это правило. Но записка лежала у меня на ладони, и буквы, написанные от руки, казались тёплыми.
«Мы думаем одинаково».
А если правда?
Я набрала номер.
Гудок. Второй. Третий.
– Алло?
Голос мужской, негромкий, чуть хрипловатый. Не сонный – настороженный.
– Это по поводу записки, – сказала я. И сама удивилась, как ровно прозвучало. – В книге. Страница восемьсот сорок семь.
Тишина. Долгая.
Потом – выдох.
– Ты дочитала.
Не вопрос. Утверждение.
– Да.
– Три года. Я ждал три года. Никто не дочитывал.
Я села на диван. Кот спрыгнул с подоконника и забрался ко мне на колени.
– Три года?
– Ага. – Он замолчал, потом добавил: – Я уже думал, что записку выбросили. Или книгу списали. Или вообще – что это глупая идея.
– Почему именно эта книга?
– Потому что это моя любимая. – Голос стал мягче. – Если кто-то дочитает её до конца – значит, мы похожи. Значит, у нас есть о чём говорить.
Я молчала. Кольцо на пальце покалывало холодным серебром.
– Как тебя зовут? – спросил он.
– Вера.
– Глеб. – Пауза. – Вера – хорошее имя. Редкое сейчас.
– Бабушка выбирала. Она верила в силу имён.
– Моя тоже. – Он помолчал. – Вера, ты не могла бы завтра – если ты в городе – встретиться? Выпить кофе?
Я должна была сказать нет. Это нормально – сказать нет незнакомцу. Безопасно.
Но он ждал три года. Ради человека, который думает так же.
– В час? – спросила я. – В кафе на Литейном?
– В час. На Литейном.
Я нажала отбой. Руки не дрожали. Сердце билось ровно.
Кот смотрел на меня. Я почесала его за ухом.
– Три года, – сказала я ему. – Представляешь?
***
Он пришёл вовремя. Это я заметила первым.
Высокий, чуть сутулый. Очки в тонкой оправе. Тёмные волосы, короткие. Руки большие, но пальцы длинные – неожиданно изящные для его роста. Когда он сел напротив, я увидела шрам на костяшке правой руки – белый, старый.
– Вера?
– Да.
Он потёр переносицу под очками. Нервничает.
– Я боялся, что ты не придёшь. Или что ты придёшь – и окажется, что записка была ошибкой. Что мы ничего общего не имеем, кроме одной книги.
– А если так?
– Тогда мы выпьем кофе и разойдёмся. – Он пожал плечами. – Но я хотел попробовать.
Мы заказали. Он – американо. Я – латте с корицей.
– Почему ты оставил записку? – спросила я.
Глеб посмотрел в окно. За стеклом шёл мокрый снег – конец марта, межсезонье.
– Четыре года назад я развёлся. – Он говорил медленно, подбирая слова. – Мы были женаты два года. Красивые, правильные отношения. Только она никогда не читала. Ни одной книги за два года. Я дарил – она ставила на полку. Рекомендовал – она кивала и забывала.
– Это разве важно?
– Оказалось – да. – Он снова потёр переносицу. – Мы разговаривали о работе, о ремонте, о том, куда поехать в отпуск. Но никогда – о том, что меня по-настоящему волнует. О книгах. О том, почему герой принял такое решение. О том, что значит финал.
Официантка принесла кофе. Глеб взял чашку, но не отпил.
– Через год после развода я оставил записки. В пяти книгах.
– В пяти?
– В разных библиотеках города. Пять книг, которые много значат для меня. Длинные, сложные. Такие, которые не каждый дочитает.
– И никто не позвонил?
– Никто. – Он наконец сделал глоток. – Три года. Я уже решил, что это провал. Что найти человека через книгу – романтическая глупость.
– А потом позвонила я.
– А потом позвонила ты.
Мы молчали. Я смотрела на его руки – он крутил чашку. Осторожно, словно что-то хрупкое.
– Расскажи о себе, – попросил он.
– Я редактор. В издательстве научно-популярной литературы. – Я улыбнулась. – Читаю по работе и для себя. Живу одна. Кот. Квартира от бабушки – маленькая, но своя.
– А книги?
– Не бросаю на середине. Никогда. Даже если скучно. Даже если не нравится. Дочитываю до конца.
– Почему?
– Не знаю. Кажется – нечестно бросать. Автор писал, старался. Герои живут своей жизнью – пусть и выдуманной. Бросить книгу на середине – как уйти из гостей, не попрощавшись.
Глеб кивнул медленно. Задумчиво.
– Поэтому ты и нашла записку.
– Поэтому.
Он поставил чашку.
– Страница восемьсот сорок семь – не случайная. На этой странице Томас говорит Кларе: «Я люблю тебя. Я любил тебя всегда». Это кульминация романа. Ради этой сцены стоит читать семьсот страниц до.
Я вспомнила. Конечно. Признание на заброшенной мельнице. Дождь за окном. Тридцать лет молчания – и три слова.
– Ты специально выбрал эту страницу.
– Специально.
– Это красиво.
– Это честно. – Он посмотрел мне в глаза. – Если человек дочитал до этой сцены – он понимает, почему она важна. Значит – понимает что-то важное обо мне.
Я крутила кольцо. Снова. Даже не заметила, когда начала.
– Ты веришь, что книги могут соединять людей?
– Я верю, что вкусы говорят о человеке больше, чем анкета на сайте знакомств. – Глеб улыбнулся. – Там пишут: люблю спорт, путешествия, хорошую еду. Все пишут одно и то же. А когда человек читает определённые книги – это другое. Это – кто он на самом деле.
– А если бы я прочитала книгу и не согласилась с твоей запиской? Позвонила бы, чтобы сказать – глупость какая?
– Тогда мы бы поспорили. – Он рассмеялся. – Люди, которые спорят о книгах, – тоже интересные люди.
Мы просидели два часа. Потом три. Кафе закрывалось, а мы всё ещё говорили – о романах и авторах, о финалах и развязках, о том, почему одни книги остаются с тобой навсегда, а другие забываются через неделю.
Он рассказал про книгу, которую читал в детстве – нашёл у деда на чердаке, пыльную, с оторванной обложкой. Читал под одеялом с фонариком. До сих пор помнит запах старой бумаги.
Я рассказала про бабушкину полку – она собирала первые издания советских писателей. Некоторые книги стоили теперь целое состояние, но я не продала ни одной.
– Это не про деньги, – объяснила я. – Это про память.
– Я понимаю, – ответил он. И я видела – правда понимает.
Он проводил меня до метро.
– Можно я напишу тебе? – спросил он у входа.
– Можно.
Он достал телефон. Я продиктовала номер. Он сохранил.
– Вера.
– Да?
– Спасибо, что дочитала.
Я кивнула и спустилась вниз.
***
Через неделю мы встретились снова. И ещё раз. И ещё.
Он приходил вовремя – каждый раз. Выбирал кафе с тихой музыкой и удобными креслами. Никогда не смотрел в телефон, пока мы разговаривали.
Мне нравилось, как он слушает. Не перебивает, не кивает механически. Смотрит – и слышит. Это редкость. Люди обычно ждут паузы, чтобы вставить своё. Глеб ждал, пока я договорю. Потом думал. Потом отвечал.
Рассказывал о работе – он программист, работает удалённо, чтобы оставалось время на книги. О квартире – студия в новостройке, переехал два года назад, ближе к парку. О бывшей жене – без злости, скорее с грустью.
– Она не плохой человек. Просто – не мой.
Я рассказывала о бабушке. О том, как она читала мне вслух по вечерам. О кольце с сапфиром – бабушка носила его всю жизнь, а перед смертью сняла и отдала мне.
– Она сказала: «Крути его, когда думаешь. Это помогает».
– И помогает?
– Иногда. – Я посмотрела на кольцо. Серебро потемнело от времени, но камень всё ещё ловил свет. – Бабушка говорила, что важные решения нужно принимать медленно. Не торопиться. Дать мысли созреть.
– Мудрая женщина.
– Она любила книги. Читала до последнего дня. Даже когда зрение село – просила меня читать вслух. Я приезжала каждые выходные. Садилась рядом, открывала книгу. Она слушала и улыбалась.
Глеб молчал. Не потому что не знал, что сказать. Просто уважал тишину. Это тоже редкость.
– Квартира осталась от неё, – добавила я. – Маленькая, на третьем этаже. Окна во двор. Балкон завален книгами – я до сих пор не разобрала.
– Не торопишься?
– Не хочу. Пока книги там – она как будто рядом.
Он кивнул. Понял.
Мы виделись почти каждый день. Иногда – кофе после работы. Иногда – прогулки по набережной. Иногда – просто сидели на скамейке в парке и читали каждый своё. Молча. Рядом.
Однажды он спросил:
– Тебе не кажется странным – что мы встретились через записку в книге?
– Кажется. – Я подумала. – Но хорошо-странным. Не плохо.
– Я никому не рассказываю эту историю. Боюсь, что посмеются.
– Я тоже никому не рассказывала.
Он посмотрел на меня. Улыбнулся.
– Значит – это наше. Только наше.
– Только наше.
Через месяц он сказал:
– Хочешь посмотреть другие книги?
– Какие?
– Те, в которых я оставил записки. Четыре. Они всё ещё в библиотеках.
Мы поехали. Три библиотеки в разных концах города. Одна книга – в пригороде.
Первая библиотека – старое здание на Васильевском острове. Пахло книжной пылью и деревом. Библиотекарша, пожилая женщина с седыми волосами, помогла найти полку.
– Эту книгу давно не брали, – сказала она. – Года три, наверное. Может, больше.
Глеб достал книгу. Открыл на нужной странице. Записка лежала внутри – сложенный листок, точно такой же, как тот, что нашла я.
Никто не позвонил.
Вторая библиотека – современная, с большими окнами и компьютерами. Книга стояла на верхней полке, покрытая тонким слоем пыли.
Записка – на месте.
Третья – маленький филиал в спальном районе. Книга – у самого входа, на полке «Рекомендуем». Видимо, рекомендовали давно.
Записка – нетронута.
В пригород мы поехали на электричке. Библиотека располагалась в старом доме культуры. Пахло сыростью и известью. Книга стояла в дальнем углу, почти спрятанная за другими.
Глеб показывал: вот эта полка. Вот эта книга. Шестьсот страниц. Семьсот пятьдесят. Четыреста двадцать.
Записки лежали на месте. Все четыре. Никто не открывал. Никто не дочитал.
– Эта – о путешественнике, который ищет дом. Эта – о художнике, который потерял зрение. Эта – о женщине, которая прощает отца через тридцать лет.
Он перебирал корешки, и я видела: каждая книга – часть его. Каждая записка – надежда.
– А пятая?
– Пятая – твоя. Та, по которой ты позвонила. – Он посмотрел на меня. – Моя любимая. Страница восемьсот сорок семь. Признание под дождём.
– Почему именно её ты называешь любимой?
Глеб задумался. Провёл пальцем по корешку соседней книги.
– Потому что она – обо мне. О терпении. О том, что любовь приходит не к тому, кто ищет громко. А к тому, кто ждёт. Тридцать лет – в романе. Три года – у меня.
– Ты ждал три года человека, который дочитает книгу.
– Я ждал три года человека, который поймёт, зачем я жду.
Мы стояли в узком проходе между стеллажами. Пахло старой бумагой и пылью. За окном темнело – короткий апрельский день.
– Вера, – сказал он тихо. – Ты крутишь кольцо.
Я опустила взгляд. Да. Крутила. Бабушкино кольцо с сапфиром.
– Ты всегда так делаешь, когда думаешь о чём-то важном.
Я подняла глаза. Он снял очки. Смотрел на меня – без линз, без преграды.
– Откуда ты знаешь?
– Я запомнил. В первый день – в кафе. Ты крутила кольцо, когда я рассказывал о записках. Потом – когда говорила о бабушке. Потом – когда я спросил, можно ли написать тебе.
Он положил очки в карман.
– С тобой я вижу ясно, – сказал он. – Без этого. Без защиты. Ты – то, что я искал. Не потому что ты дочитала книгу. А потому что ты – это ты.
Я не ответила. Слова застряли где-то в горле.
Он протянул руку. Не взял мою – просто коснулся пальцев. Тех, на которых кольцо.
– Если ты дочитала до этой страницы – мы думаем одинаково. – Он улыбнулся. – Помнишь?
– Помню.
– Мы думаем одинаково, Вера. Это я знал с первого звонка. А теперь – знаю, что это правда.
Я переплела свои пальцы с его.
– Три года, – сказала я. – Ты ждал три года.
– А ты дочитала до конца.
– Я всегда дочитываю.
– Знаю. – Он сжал мою руку. – Это и есть – мы.
Мы стояли в тишине. За окном библиотеки загорались фонари – один за другим, как точки в многоточии.
– Глеб.
– Да?
– Я рада, что дочитала.
Он не ответил. Просто притянул меня ближе. Осторожно, как будто боялся спугнуть.
Мы вышли из библиотеки вместе. Апрельский вечер пах мокрым асфальтом и первой зеленью. Я крутила кольцо свободной рукой – привычка, которую он уже знал.
Он заметил. Улыбнулся.
– О чём думаешь?
– О том, что некоторые книги стоит дочитывать до конца. Даже если долго. Даже если сложно.
– Особенно если долго. Особенно если сложно.
Он сжал мою руку крепче.
Мы думали одинаково. Всегда.