В палате напротив лежал ребёнок. Один.
Зинаида заметила его на второй день – шла от буфета с тёплым чаем для отца, а дверь была приоткрыта. Щель в ладонь, не больше. Но достаточно, чтобы увидеть: маленькая фигурка под казённым одеялом, серые глаза, направленные в потолок.
Она прошла мимо. У неё хватало своих забот.
Инсульт случился десять дней назад. Павел Ильич – семьдесят шесть лет, крепкий мужик, всю жизнь на ногах – вдруг оказался прикованным к кровати. Правая сторона слушалась плохо, говорить было тяжело. Врачи говорили: динамика есть, но нужно время. И уход. Постоянный.
Зинаида взяла отпуск без содержания. На швейной фабрике вошли в положение – она работала там двадцать три года, ни одного больничного. Теперь сама почти жила в больнице: приезжала к восьми, уезжала после отбоя.
Отец ворчал. Говорил, что она себя загоняет. Стучал пальцами по краю кровати, когда волновался – привычка осталась с тех времён, когда руки слушались обе.
– Зин, иди домой. Я не младенец.
– А кто тебе компот принесёт? Больничный – кислятина.
Он отворачивался к стене, но компот выпивал до дна.
На третий день Зинаида снова прошла мимо той палаты. Дверь опять приоткрыта. Мальчик лежал в той же позе – руки поверх одеяла, взгляд в потолок. Только теперь она заметила: он теребил край простыни. Сосредоточенно, методично, будто это была работа.
Она остановилась.
Потом пошла дальше.
В сестринской нашла Валентину Сергеевну – медсестру, которая следила за отцом. Немолодая женщина с усталыми глазами и неожиданно мягким голосом.
– Валентина Сергеевна, а в седьмой палате – чей ребёнок?
Медсестра подняла голову от бумаг.
– Шорохов? Тимофей, семь лет. Осложнение после пневмонии. Месяц уже лежит.
– Месяц?
– Да. Мать приезжает раз в неделю. Работает далеко, вахтой. На складе каком-то, за двести километров. Родни нет. Ну, или нет такой, которая помогла бы.
Зинаида помолчала.
– Он всё время один?
– Мы заглядываем. Но сами понимаете – рук не хватает. А он тихий. Не плачет, не зовёт. Книжки смотрит, в окно глядит. Взрослый не по годам.
Зинаида кивнула и вернулась к отцу.
Но мысль не отпускала.
Вечером, когда Павел Ильич заснул, она достала из сумки недовязанный шарф. Серый, с синей полоской – начала ещё дома, хотела успеть к холодам. Спицы привычно легли в руки. Петля, ещё петля. Руки работали сами, а голова была в палате напротив.
Она сама лежала в больнице в детстве. Ей было восемь – ангина перешла в осложнение на сердце. Три недели в палате, мать приезжала через день, отец – по выходным. Остальное время – белый потолок, запах лекарств и тишина. Она запомнила это на всю жизнь. Ощущение, что мир идёт где-то там, за окном, а ты – отрезан. И никому не нужен.
Петля, ещё петля.
На следующий день она принесла отцу книгу. «Волшебник Изумрудного города» – нашла в книжном, мягкая обложка, крупный шрифт.
– Это что? – Павел Ильич скосил глаза на обложку.
– Почитаю тебе. Для разнообразия.
– Зин, мне за семьдесят. Я эту книгу ещё твоей матери читал, когда она болела.
– Вот и вспомнишь.
Но читать он не захотел. Сказал – устал, глаза закрываются. Уснул раньше, чем она успела открыть первую страницу.
Зинаида сидела с книгой в руках. Потом посмотрела на дверь.
Потом встала.
Коридор пах антисептиком – этот запах въелся в кожу, не отмывался даже мылом. Седьмая палата была в десяти шагах. Дверь по-прежнему приоткрыта.
Она заглянула.
Мальчик смотрел в окно. Тёмные волосы, острые ключицы под больничной рубашкой, царапина на подбородке – свежая, недавно зажила.
– Можно?
Он повернул голову. Глаза серые, серьёзные. Не детские.
– Да.
Она вошла. Села на стул у кровати. Положила книгу на колени.
– Я Зинаида Павловна. Ухаживаю за отцом, он в палате напротив.
Мальчик кивнул. Ничего не сказал.
– Я принесла книгу. Хотела отцу почитать, а он заснул. Ты любишь книги?
Пауза. Он теребил край простыни – то же движение, что она видела раньше.
– Да.
– Какие?
– Про приключения.
Зинаида показала обложку.
– «Волшебник Изумрудного города». Читал?
– Нет.
– Хочешь послушать?
Он посмотрел на неё – долго, изучающе. Потом кивнул.
Она открыла книгу.
«Среди обширной канзасской степи жила девочка Элли…»
Читала минут двадцать. Он слушал молча, не шевелясь. Только край простыни оставил в покое – руки лежали спокойно.
Когда она закончила главу, он спросил:
– А завтра придёте?
Голос тихий, чуть хриплый. Будто давно не разговаривал.
– Приду.
Она приходила каждый день.
После обеда отец спал – врач сказал, это нормально, организм восстанавливается. Два часа тишины. Раньше Зинаида вязала или сидела у окна, считая минуты. Теперь она шла в седьмую палату.
Тимофей ждал. Она видела это по тому, как он смотрел на дверь, когда она входила. По тому, как расправлялись плечи, когда она садилась рядом.
Они читали. Элли нашла Страшилу, потом Железного Дровосека, потом Трусливого Льва. Зинаида читала медленно, с выражением – как когда-то читала дочери, которой уже давно было за двадцать и которая жила в другом городе, со своей семьёй, своими заботами.
Иногда Тимофей спрашивал:
– А Элли вернётся домой?
– Вернётся.
– Точно?
– Точно.
Он успокаивался.
На пятый день она узнала, откуда царапина на подбородке.
– С велосипеда упал. За неделю до больницы. Мама хотела в травмпункт, а я сказал – не надо, само пройдёт.
– И прошло?
– Почти. – Он потрогал подбородок. – Мама говорит, шрам останется. Как у пирата.
Зинаида улыбнулась.
– А мама скоро приедет?
– В субботу. Она всегда в субботу приезжает.
Голос ровный. Без обиды, без жалобы. Просто факт.
– Она далеко работает, – добавил он, будто оправдываясь. – Вахтой. Две недели там, две недели дома. По-другому нельзя, работы нет.
– Я знаю.
– Она не виновата, что я заболел.
Зинаида положила руку на его ладонь. Маленькая ладошка, тёплая, хрупкая.
– Никто не виноват, Тимофей.
Он посмотрел на неё – тем самым взрослым, серьёзным взглядом.
– Вы можете звать меня Тима. Мама так зовёт.
В горле встал ком.
– Хорошо. Тима.
На шестой день она рассказала отцу.
– Там мальчик, в седьмой палате. Семь лет, месяц в больнице. Мать на вахте, приезжает раз в неделю.
Павел Ильич слушал молча. Пальцы привычно стучали по краю кровати.
– И что делаешь?
– Читаю ему. Сижу рядом. Ничего особенного.
Он хмыкнул.
– Ничего особенного. Ты всегда так говоришь, когда делаешь важное.
– Пап…
– Иди к нему. Я в порядке. Сам поспать хочу без твоего кудахтанья.
Она усмехнулась. Наклонилась, поцеловала его в лоб.
– Спасибо.
– За что?
– Просто так.
На седьмой день Тимофей задал вопрос, которого она ждала и боялась.
Они дочитали главу, где Элли встретила Гудвина. Зинаида закрыла книгу, посмотрела в окно – за стеклом падал снег, первый в этом году. Крупные хлопья, медленные, ленивые.
– Зинаида Павловна.
– Да, Тима?
Он помолчал. Потом спросил – тихо, почти шёпотом:
– Вы – моя новая бабушка?
Время остановилось.
Она повернулась к нему. Мальчик смотрел серьёзно, без улыбки. Не игра, не фантазия – настоящий вопрос. Настоящая надежда.
– У меня нет бабушки, – добавил он. – Мамина мама умерла давно. А папы никогда не было. Вернее, был, но мама говорит – он ушёл.
Зинаида молчала. Искала слова – и не находила.
– Вы приходите каждый день, – продолжил он. – Читаете мне. Сидите рядом. Бабушки так делают. Я видел в книжках.
Она сглотнула.
– Тима…
– Если нет – я не обижусь. Просто хотел спросить.
Она смотрела на него – маленького, серьёзного, храброго. Мальчик, который лежит месяц в больнице и не плачет. Который не винит мать. Который нашёл в себе силы спросить – и заранее приготовился к отказу.
– Я не настоящая бабушка, – сказала она наконец. – Не по крови.
Он кивнул. Опустил глаза.
– Но я могу быть больничной бабушкой. Если хочешь.
Он поднял голову.
– Больничной?
– Ну да. Пока ты здесь – я буду рядом. Приходить, читать, разговаривать. Как бабушка. Только больничная.
Он смотрел на неё – долго, не мигая. Потом его лицо изменилось. Не улыбка – что-то глубже. Свет в глазах.
– Хочу.
Зинаида протянула руку, погладила его по голове. Волосы мягкие, чуть влажные после дневного сна.
– Тогда договорились.
В субботу Лариса приехала раньше обычного.
Зинаида была у Тимы – читала очередную главу, Элли уже шла по дороге из жёлтого кирпича. Мальчик слушал, прикрыв глаза, – не спал, просто наслаждался. Она видела это по губам: он чуть шевелил ими, повторяя слова.
Шаги в коридоре. Дверь открылась шире.
На пороге стояла женщина. За тридцать, обветренное лицо, плечи опущены. Сумка прижата к груди – защитный жест. Взгляд метнулся от кровати к Зинаиде, потом обратно.
Тима открыл глаза.
– Мама!
Он приподнялся на локтях. Улыбнулся – широко, открыто. Впервые за всё время, что Зинаида его знала, он выглядел как ребёнок. Просто ребёнок, который рад маме.
Лариса шагнула к кровати, обняла его. Прижала к себе, зарылась лицом в волосы.
– Тимка. Сынок.
Зинаида встала. Тихо положила книгу на тумбочку. Хотела уйти – дать им побыть вдвоём.
– Подождите.
Лариса подняла голову. Глаза мокрые, покрасневшие.
– Вы… вы та женщина, которая к нему ходит? Валентина Сергеевна рассказывала.
Зинаида кивнула.
– Я. Зинаида Павловна.
Лариса отпустила сына, поднялась. Подошла ближе. Сумка по-прежнему прижата к груди, но плечи расправились.
– Спасибо.
Простое слово. Но голос дрогнул.
– Я боялась, – продолжила она. – Каждый день боялась. Уезжала на вахту и думала: он там один. Маленький, больной, один. А рядом никого. Я звонила медсёстрам, они говорили – всё хорошо, он спокойный. Но я знала – он один. И ничего не могла сделать.
Она замолчала. Вытерла глаза тыльной стороной ладони – быстро, неловко.
– А потом позвонила Валентина Сергеевна. Сказала – к вашему сыну ходит женщина. Читает ему. Сидит рядом. И он улыбается.
Голос сорвался.
– Он улыбается. Месяц не улыбался – а теперь улыбается.
Зинаида молчала. Не знала, что сказать.
– Спасибо, – повторила Лариса. – Я боялась, что он один. А он – не один.
Зинаида посмотрела на мальчика. Тима сидел на кровати, смотрел на них обеих. Царапина на подбородке почти зажила – бледный след, не больше.
– Никто здесь не должен быть один, – сказала она.
Слова пришли сами. Те, что она думала все эти дни, но не произносила вслух.
– Никто. Ни ваш сын, ни мой отец. Ни я. Ни вы.
Лариса смотрела на неё – долго, не отводя глаз. Потом кивнула.
– Вы… вы будете ещё приходить?
– Буду. Пока он здесь – буду рядом.
Тима вмешался:
– Мам, это моя больничная бабушка. Мы так договорились.
Лариса посмотрела на сына, потом на Зинаиду. На лице промелькнуло что-то – удивление, растерянность, потом – тепло.
– Больничная бабушка?
– Да. Она мне читает. «Волшебника Изумрудного города». Элли уже дошла до Изумрудного города.
– И чем закончится?
– Она вернётся домой, – сказал Тима уверенно. – Зинаида Павловна обещала.
Зинаида улыбнулась.
– Обещала.
Она потянулась к сумке, достала шарф – тот самый, который вязала все эти дни. Серый с синей полоской. Тёплый, мягкий.
– Это тебе, Тима. Чтобы не мёрз. Скоро выпишут, а на улице уже зима.
Мальчик взял шарф. Потрогал, прижал к щеке.
– Он мягкий.
– Ручная работа.
– А вы… вы же его для себя вязали?
– Для того, кому нужнее.
Она накинула шарф ему на плечи. Серая шерсть на белой больничной рубашке – странное сочетание, но правильное.
Лариса смотрела на них. По щекам текли слёзы – она даже не вытирала.
– Спасибо, – сказала она в третий раз. – Спасибо.
Зинаида повернулась к двери. Пора было к отцу – он наверняка уже проснулся и ворчал, что она пропала.
На пороге остановилась.
Оглянулась.
Тима сидел на кровати, закутанный в шарф. Лариса рядом, держит его за руку. Дверь открыта настежь – никакой щели, никакой приоткрытости. Просто открытая дверь.
Она вспомнила, как впервые увидела его. Маленькая фигурка под казённым одеялом, серые глаза, направленные в потолок. Один.
А теперь – не один.
В палате напротив её ждал отец.
За окном падал снег.
И впервые за долгое время запах антисептика не казался таким резким.