Каждое утро на её столе – чисто. Ни пылинки, ни крошки от вчерашнего печенья. Кто-то протирает монитор, выравнивает стопку бумаг, даже ручки в стаканчике стоят аккуратно, как солдатики. Вера Андреевна знала, что уборщица приходит ночью. Но никогда её не видела.
Шесть лет в страховой компании «Гарант». Шесть лет один и тот же стол у окна, одна и та же кружка с надписью «Лучший бухгалтер», которую она купила сама себе на распродаже. Рядом с монитором – фотография фиалок в рамке. Не семьи, не друзей. Просто фиалки. Фиолетовые, бархатные, с каплями воды на лепестках. Вера сняла их на телефон в цветочном магазине три года назад. Так и не купила, денег тогда не хватило.
В то утро она заметила его сразу.
Маленький глиняный горшочек с отколотым краем. А в нём – фиалка. Живая, настоящая. Фиолетовая, как на фотографии.
Рядом лежала записка. Листок из блокнота в клетку, почерк круглый, почти детский.
«Вам нравятся фиалки? Я заметила фото. Принесла одну. Пусть на столе будет живое».
Без подписи.
Вера оглянулась. Офис ещё пустовал – она всегда приходила первой. Привычка. Дома всё равно никто не ждал.
Она подняла горшочек. Земля влажная, свежая. Кто-то специально полил перед тем, как оставить. Вера поставила цветок рядом с фотографией. Теперь их было две – на снимке и живая.
Весь день она думала о записке. Кто мог написать? Коллеги? Маловероятно. Они вообще редко замечали, что она существует. На корпоративы не звали – забывали. На день рождения не поздравляли – не знали. Открытка с надписью «С днём рождения, Вера!» лежала у монитора уже полгода. Вера написала её сама себе, чтобы хоть что-то праздничное было на столе в тот день.
***
На следующее утро она решилась.
Достала из ящика такой же листок в клетку. Задумалась. Что написать? «Спасибо за цветок»? Слишком сухо. «Кто вы?» – слишком в лоб. «Вы уборщица?» – грубо.
Она писала и зачёркивала, писала и мяла бумагу. Наконец вывела:
«Спасибо за фиалку. Она красивая. Как вас зовут?»
Положила записку на край стола. Так, чтобы было заметно, но не слишком. И ушла домой с непривычным чувством – будто ждёт чего-то.
Утром на столе лежал ответ.
«Меня зовут Зинаида Павловна. Я работаю ночью. Мы не пересекаемся. Вы первая, кто спросил за двенадцать лет».
Двенадцать лет.
Вера перечитала строчку трижды. Двенадцать лет человек убирает этот офис – и никто ни разу не спросил имя. Как такое возможно? Она попыталась вспомнить хоть что-то. Видела ли она эту женщину хоть раз? В коридоре, в лифте, на улице? Нет. Ничего. Зинаида Павловна была невидимкой.
В тот же вечер Вера написала новую записку.
«Зинаида Павловна, мне стыдно. Шесть лет работаю здесь и ни разу не подумала о том, кто убирает. Простите».
***
Так началась переписка.
Каждое утро Вера находила на столе листок в клетку. Каждый вечер оставляла свой. Сначала записки были короткими – пара предложений. Потом стали длиннее. Потом – совсем длинными, на два листка, а иногда и на три.
Зинаида Павловна знала об офисе всё.
«У вашего начальника в ящике стола – фляжка. Он думает, никто не видит. Но я вытираю пыль».
«Девочка из отдела кадров плачет по ночам. Приходит сюда после смены, садится за свой стол и плачет. Я не подхожу. Боюсь напугать».
«У Петра Сергеевича, который на третьем этаже, три фотографии внуков. И ни одной жены. Развёлся, наверное. Или хуже».
Вера читала и поражалась. Зинаида Павловна создала целую карту жизней по вещам на столах. Знала, кто пьёт зелёный чай, кто – растворимый кофе. Кто забывает выключить компьютер. Кто оставляет недоеденные бутерброды. Кто хранит в ящике детские рисунки, а кто – пачки сигарет, которые прячет от жены.
«Как вы запоминаете всё это?» – написала Вера однажды.
«А мне больше не с кем разговаривать. Только с вещами. Протираю чашку и говорю ей: ну что, опять тебя не помыли. Или швабре своей: потерпи, скоро закончим. Привычка. Муж смеялся над этим. Говорил – ты и утюгу будешь истории рассказывать».
«Муж?»
«Умер. Восемь лет назад. Кольцо до сих пор ношу. На мизинце – оно туда сползло, когда похудела от горя. Так и не сняла. Он любил фиалки. Покупал мне на каждую годовщину».
Вера прочитала записку на работе и заплакала прямо за столом. Хорошо, что никого рядом не было. Впрочем, рядом никогда никого не было.
***
Прошла неделя. Потом вторая. Записки становились всё откровеннее.
«Знаете, Вера Андреевна, я ведь вас давно заметила. У вас на столе всегда порядок, не то что у других. И та открытка – «С днём рождения, Вера». Я думала, от мамы или от подруги. А потом увидела почерк. Ваш почерк. Вы написали её сами себе, да?»
Вера долго смотрела на листок. Потом ответила:
«Да. Сама. На день рождения никто не пришёл. Я даже не приглашала – знала, что никто не придёт. Испекла себе пирог. Задула свечу. Загадала желание».
«Какое?»
«Чтобы кто-нибудь заметил. Хоть раз».
На следующее утро Зинаида Павловна написала:
«Я заметила».
***
К концу октября Вера знала о Зинаиде Павловне почти всё. Что живёт в коммуналке, что соседи – молодая семья с двумя детьми, что по выходным печёт им пироги, хотя они не просят. Что в молодости работала на ткацкой фабрике, потом фабрику закрыли. Что мужа звали Коля, и он был слесарем, и руки у него всегда пахли машинным маслом, и это был самый родной запах на свете.
А Зинаида Павловна знала о Вере. Что балкон у неё весь в цветах – единственные живые существа в квартире. Что она хотела кошку, но боится брать ответственность. Что в детстве мечтала стать художницей, а стала бухгалтером. Что каждую пятницу покупает в кулинарии пирожок с капустой – и это единственное, что отличает конец недели от начала.
«Мы странные», – написала Вера однажды.
«Почему?»
«Переписываемся записками. Как в школе. Только нам – ближе к тридцати пяти и под шестьдесят».
«Записками легче. Не видишь лицо – не боишься, что оно скривится от твоих слов. Бумага не осуждает».
Вера согласилась. Бумага не осуждает. Бумага терпеливая, как хорошая подруга. Можно написать что угодно – и она не отвернётся.
***
Двадцать седьмого октября Вера написала:
«Я хочу увидеть вас».
Утром нашла ответ:
«Зачем? Так хорошо. Не портите».
«Не хочу портить. Хочу увидеть человека, который заметил меня. Который принёс мне цветок. Который знает, что открытку я написала сама себе, – и не посмеялся. Ни над открыткой, ни надо мной».
Ответа не было три дня.
Вера решила, что всё испортила. Что нужно было молчать, писать записки и радоваться этой странной дружбе через ночную смену. Но нет. Сказала лишнее. И потеряла.
На четвёртый день записка появилась.
«Хорошо. Приходите в пятницу после девяти. Я начинаю с вашего этажа».
***
Пятница, первое ноября.
Вера сказала коллегам, что останется доделать отчёт. Никто не удивился – она часто засиживалась. Никто не спросил – а может, помочь? Просто кивнули и ушли. К семи офис опустел. К восьми затихло даже в соседних кабинетах. К девяти Вера осталась одна на всём этаже.
Она сидела за столом и смотрела на фиалку. За месяц цветок прижился. Выпустил новый листок, потом ещё один. Вера поливала его каждое утро. Первое, что делала, приходя на работу. До компьютера, до чая, до почты – сначала фиалка.
В коридоре послышались шаги.
Вера замерла. Потом быстро схватила горшочек со стола и спрятала за спину. Сердце стучало так громко, что, казалось, слышно на весь этаж. Глупо. Она же взрослая женщина, ближе к тридцати пяти. А волнуется, будто перед первым свиданием. Хотя нет, свиданий у неё толком и не было. Несколько неловких встреч в молодости, и всё.
Шаги приближались. Потом голос – низкий, хрипловатый, негромкий:
– Ну что, швабра, потерпи. Скоро закончим.
Вера встала.
Вышла из кабинета.
В коридоре стояла женщина под шестьдесят. Грузная, но двигалась почти бесшумно. Серые волосы собраны в короткий хвост. На левой руке, на мизинце – серебряное колечко. Зинаида Павловна обернулась и замерла. В руках – швабра. Рядом – ведро на колёсиках.
Несколько секунд они просто смотрели друг на друга.
– Вы – Вера Андреевна? – спросила Зинаида Павловна. Глупый вопрос, обе это понимали. Но с чего-то нужно было начать.
– Да, – сказала Вера. – А вы – Зинаида Павловна. Которая принесла мне фиалку.
– Принесла.
– И которая разговаривает со шваброй.
Зинаида Павловна посмотрела на швабру в своих руках. Потом обратно на Веру. И вдруг улыбнулась – криво, неуверенно, будто разучилась.
– А вы слышали.
– Слышала.
Вера сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Зинаида Павловна не двигалась. Стояла, как будто боялась спугнуть. Или боялась, что сама исчезнет, если пошевелится.
– Я хотела увидеть вас, – сказала Вера. – Человека, который принёс мне цветок. Который заметил меня.
Зинаида Павловна моргнула. Глаза заблестели.
– Меня никто не замечает, – сказала она тихо. – Двенадцать лет. Убираю, протираю, мою полы. Вижу, как люди живут. Знаю про них всё. А они про меня – ничего. Даже имени не знают.
– Я знаю.
– Знаете.
– Зинаида Павловна Сомова, – сказала Вера. – Пятьдесят семь лет. Вдова. Муж умер восемь лет назад, его звали Коля, он был слесарем и любил фиалки. Кольцо носите на мизинце, потому что похудели от горя. Живёте в коммуналке, соседям печёте пироги. Работали на ткацкой фабрике, потом она закрылась. Разговариваете с вещами, потому что больше не с кем.
Зинаида Павловна молчала. По щеке сползла слеза, потом ещё одна. Она не вытирала.
– Вы всё запомнили, – прошептала она.
– Вы всё написали, – ответила Вера. – И я читала. Каждое утро. Перечитывала по несколько раз.
Она подошла ближе. Совсем близко. Зинаида Павловна пахла хозяйственным мылом и немного хлоркой. И чем-то ещё – тёплым, домашним. Пирогами, может быть. Или просто человеческим теплом, которого Вера так давно не чувствовала.
– Я вам кое-что принесла, – сказала Вера.
Она достала из-за спины то, что прятала всё это время. Маленький глиняный горшочек с отколотым краем. Фиалка – фиолетовая, бархатная, с капельками воды на лепестках. Та самая, которую Зинаида Павловна принесла месяц назад.
– Возьмите, – сказала Вера. – Пусть теперь у вас будет живое.
Зинаида Павловна взяла горшочек. Руки у неё были большие, натруженные, с короткими ногтями. Она держала фиалку так бережно, будто это был новорождённый котёнок.
– Коля любил такие, – сказала она. – Покупал каждый год на годовщину.
– Я знаю.
– Теперь я не одна.
– Теперь мы обе – не одни.
Зинаида Павловна подняла глаза. Вера увидела в них себя – маленькую, отражённую в чужих слезах.
– Можно я вас обниму? – спросила Зинаида Павловна.
Вера не ответила. Просто шагнула вперёд и обняла первой.
Они стояли в пустом коридоре – бухгалтер и уборщица, ближе к тридцати пяти и под шестьдесят. Швабра валялась на полу. Ведро на колёсиках откатилось к стене. Фиалка в горшочке с отколотым краем смотрела на них фиолетовыми глазами.
– Спасибо, – прошептала Зинаида Павловна в плечо Вере.
– За что?
– За то, что заметили.
Вера закрыла глаза. По щекам текли слёзы, но она не хотела их вытирать. Пусть текут. Это хорошие слёзы. Правильные.
– Это вы меня заметили, – сказала она. – Первая. И принесли цветок.
Зинаида Павловна отстранилась. Посмотрела на Веру. Потом на своё кольцо – серебряное, на мизинце.
– Коля говорил – делись добром, оно вернётся. Я не верила. Двенадцать лет не возвращалось. А потом вы ответили на записку.
– А вы написали первой.
– Написала.
– Почему мне?
Зинаида Павловна помолчала. Потом сказала:
– У вас на столе – фиалки. И открытка, которую вы написали сама себе. Я подумала: вот человек, который понимает, что такое одиночество. Может, ему тоже нужен цветок.
Вера кивнула. Ей нужен был цветок. И записка. И человек, который заметил.
– Вы пьёте чай? – спросила она вдруг.
– Что?
– Чай. Я могу заварить. У меня в ящике есть печенье. Овсяное, правда немного зачерствело.
Зинаида Павловна моргнула. Потом улыбнулась – уже не криво, а широко, открыто. Морщинки собрались у глаз. В этой улыбке было что-то такое, от чего у Веры защемило сердце.
– Зачерствевшее я люблю, – сказала Зинаида Павловна. – Коля смеялся – говорил, ты и сухарь будешь хвалить, если его правильно подать.
– Тогда пойдёмте.
Вера подняла швабру с пола. Подкатила ведро. Зинаида Павловна смотрела на неё с удивлением.
– Вы не обязаны...
– Знаю. Хочу.
Они пошли по коридору – бухгалтер с ведром и уборщица с фиалкой. Офис был тёмным и пустым. Но впервые за много лет Вере не хотелось домой.
***
Чай остывал в кружках. Овсяное печенье лежало на салфетке – зачерствевшее, но вполне съедобное. Зинаида Павловна сидела на стуле для посетителей, Вера – на своём рабочем месте. Между ними, на столе, стояла фиалка.
– А знаете, – сказала Зинаида Павловна, – я ведь всех тут знаю. По вещам. Но никого – по-настоящему.
– Теперь знаете.
– Теперь знаю.
Она взяла чашку. Отпила. Посмотрела на фотографию фиалок в рамке, потом на живой цветок рядом.
– Вы так и не купили тогда? В магазине?
Вера покачала головой.
– Денег не хватило. А потом как-то... забылось. Осталась только фотография.
– Теперь есть живая.
– Теперь есть.
Они помолчали. Тишина была не тяжёлой – уютной, как старое одеяло.
– Мы и дальше будем... писать? – спросила Зинаида Павловна.
Вера улыбнулась.
– Можем писать. А можем – разговаривать. Я по пятницам могу оставаться. Или по вторникам. Или...
– Каждый день?
– Если хотите.
Зинаида Павловна посмотрела на неё внимательно. Потом на фиалку. Потом снова на Веру.
– Пусть она пока у вас постоит, – сказала она. – Вы лучше ухаживаете. А я буду приходить – и смотреть, как она растёт.
– Это ваша фиалка.
– Теперь – наша.
Вера кивнула. Наша. Это слово грело.
– Я буду ждать, – сказала Зинаида Павловна.
– Я приду.
И Вера знала, что придёт. Не потому что должна. А потому что хочет. Впервые за много лет ей было куда идти. И к кому.
Фиалка на столе повернула листочки к окну – туда, где за стеклом мерцали городские огни. Вера подумала: вот так и мы. Тянемся к свету. Даже если вокруг – темнота.
***
Она возвращалась домой около полуночи. Улицы были пустыми, редкие машины проносились мимо, оставляя за собой шлейф жёлтого света. Вера шла и думала о том, как странно устроена жизнь. Шесть лет в одном офисе – и ни одного настоящего разговора. А потом записка. Простая записка на листке в клетку. И всё изменилось.
В кармане лежал новый листок. Зинаида Павловна написала его перед уходом, пока Вера мыла кружки.
«Спасибо за чай. И за печенье. И за то, что пришла. До пятницы. Ваша Зинаида Павловна».
Ваша.
Вера улыбнулась. Дома её ждал пустой балкон с цветами, которые она поливала каждое утро. Но теперь – не только цветы. Теперь у неё была записка. И обещание встречи. И имя – Зинаида Павловна, – которое она будет произносить, поливая фиалку по утрам.
Пусть на столе будет живое.
Теперь – будет.