Три года я работала с человеком, лица которого ни разу не видела.
Игорь Савельев сидел в отдельном кабинете в конце коридора. Инженер-сметчик. Лучший в компании – это признавали все, даже те, кто его недолюбливал. А недолюбливали многие. Не за характер, не за работу. За маску.
Он всегда носил её. Белую, медицинскую, одноразовую. Летом и зимой. В жару и в холод. Даже когда никакой пандемии ещё не было и в помине, когда слово «ковид» никто не слышал, а маски продавались только в аптеках для хирургов.
Я пришла в «СтройАльянс» три года назад. Бухгалтер на полставки, потом на полную. Однушка на окраине, съёмная, зато своя. Почти. Тридцать четыре года, разведена, детей нет. Обычная история для обычной женщины в обычном городе.
В первый же день я заметила его. Высокий мужчина в конце коридора. Тёмные глаза над белой полоской ткани. Он кивнул мне, я кивнула в ответ. И пошла дальше.
– Это Савельев, – шепнула мне Зинаида Петровна, наш главбух. – Не подходи к нему близко.
– Почему?
– Болеет чем-то. Иммунитет слабый. Или заразный. Никто точно не знает.
Я не подходила. Три года здоровалась кивком, если сталкивались в коридоре. Он кивал в ответ. И всё.
А потом случился понедельник.
***
Квартальный отчёт не сходился.
Я сидела до восьми вечера, перепроверяла цифры, и всё равно – минус там, где должен быть плюс. Глаза слезились от монитора. За окном темнело. Офис опустел два часа назад.
Я потёрла виски. Постучала ручкой по столу – привычка с университета, помогала думать. Ничего не помогало.
– Ошибка в формуле, – раздался голос за спиной.
Я вздрогнула. Резко обернулась.
Игорь стоял в дверях. Высокий, поджарый, в своей вечной маске. Руки в карманах пиджака. Тёмные глаза смотрели на монитор.
– Ячейка D47, – сказал он негромко. Голос был глубокий, чуть хрипловатый. – Там ссылка на прошлый квартал. Поменяй на текущий.
Я моргнула. Повернулась к монитору. Открыла формулу. D47 – действительно, ссылка на январь-март вместо апреля-июня.
Поменяла.
Всё сошлось.
– Спасибо, – сказала я, не оборачиваясь. Голос прозвучал глухо. – Я бы до утра искала.
– Не за что.
Я услышала, как он поворачивается. Шаги к двери.
– Игорь.
Шаги остановились.
Я обернулась. Он стоял вполоборота. Коснулся края маски двумя пальцами правой руки – привычный жест, я замечала его и раньше. Быстрое касание, словно проверка: на месте ли.
– Можно спросить?
Пауза. Он чуть наклонил голову.
– Спрашивай.
Три года я молчала. Три года мне было неловко. Но он только что спас мой отчёт. Пришёл в восемь вечера, когда все разошлись. Заметил ошибку с порога. И я решилась.
– Вы болеете?
Тишина.
Он медленно повернулся ко мне лицом. Тёмные глаза над белой полоской маски смотрели на меня. Не зло. Не удивлённо. Просто смотрели. Оценивающе.
– Нет.
– Тогда почему маска? Всегда?
Я видела, как дрогнули его плечи. Еле заметно. Словно он хотел вздохнуть, но передумал.
– У меня шрам, – сказал он наконец. Голос стал тише. – От пожара. Не хочу, чтобы люди отворачивались.
И ушёл.
Дверь закрылась мягко, без звука. Я сидела перед монитором и смотрела на пустой дверной проём.
Шрам. Не болезнь. Не иммунитет. Не заразность.
Шрам от пожара.
Три года я работала рядом с этим человеком. Три года думала, что он болен. А он просто прятался. От взглядов. От реакций. От людей, которые отворачиваются.
Почему-то стало стыдно. Не за вопрос – за три года молчания.
***
Я не могла перестать думать о нём.
Во вторник на работе он не появился – был на объекте, проверял сметы. Я несколько раз прошла мимо его кабинета. Дверь заперта, свет выключен.
Вечером, дома, я достала телефон. Открыла поисковик. Набрала: «шрамы от ожогов».
Картинки появились сразу. Разные. Некоторые – почти незаметные, бледные полоски на коже. Другие… другие было тяжело смотреть. Стянутая кожа, багровые рубцы, искажённые черты.
Я закрыла браузер.
Какой бы ни был шрам – он прятал его двенадцать лет. Каждый день. Летом в духоте, зимой под шарфом. Менял маски, следил, чтобы не сползла. Жил так.
Один.
Я знала, что он не женат. Знала, что живёт один – квартира от родителей, те давно умерли. Знала, что к нему никто не приходит, никто не звонит. Всё это знали все. И никому не было дела.
Мне тоже не было. До понедельника.
А теперь было.
***
Через два дня я столкнулась с ним в архиве.
Подвал, пыльные стеллажи, папки с документами за прошлые годы. Лампа мигала под потолком – давно пора заменить, но никто не хотел спускаться сюда лишний раз.
Я искала акт сверки пятилетней давности. Нашла нужную полку, потянула папку – и услышала шаги за стеллажом.
Игорь вышел из-за угла. Остановился, увидев меня. В руках – толстая папка с проектной документацией.
Несколько секунд мы молча смотрели друг на друга. Потом я сказала:
– Извините за понедельник.
Он чуть наклонил голову.
– За что?
– За вопрос. Это было… бестактно.
Пауза. Лампа мигнула. Где-то наверху хлопнула дверь.
– Нет, – сказал он. – Это было честно.
Я не поняла.
– Честно?
Он переложил папку из одной руки в другую. Посмотрел на меня – тёмные глаза над белой маской.
– Все три года думали. Шептались. Строили теории. Но не спрашивали. Ты – первая, кто спросил прямо.
Я не знала, что ответить. Взяла папку с полки, но не ушла.
Он тоже не уходил.
– Можно ещё вопрос? – спросила я.
Он кивнул.
– Давно это случилось?
Тишина. Лампа мигнула снова. Я уже пожалела, что спросила – слишком личное, слишком рано. Но он заговорил:
– Двенадцать лет назад.
Голос был ровный. Слишком ровный – так говорят, когда рассказывают что-то много раз. Себе самому, в темноте, когда не можешь уснуть.
– Загорелась квартира. Замыкание проводки в щитке на этаже. Ночью, около трёх часов.
Он помолчал.
– Я жил на четвёртом. Проснулся от дыма. Выбежал на лестницу – там уже огонь, снизу. Пошёл наверх. На пятом этаже – Мария Степановна, соседка. Ей было за семьдесят. Инвалидная коляска.
Я слушала. Не перебивала.
– Она не могла сама выбраться. Я её вынес. По лестнице, через дым. Положил на улице, вернулся – хотел проверить, нет ли ещё кого.
Он коснулся края маски. Два пальца, привычный жест.
– Балка упала. С потолка. Прямо на меня. Лицо и плечо.
Пауза.
– Вот так.
Он показал на правую сторону лица. На маску.
Я стояла среди пыльных папок и смотрела на него. На тёмные глаза над белой полоской ткани. На прямую спину – он не горбился, не прятался телом. На руки, которые вытащили человека из огня.
– Люди отворачиваются, – добавил он тихо. – Не со зла. Просто… неприятно смотреть. Я понимаю. Поэтому ношу.
– Мария Степановна, – сказала я. – Она выжила?
Он кивнул.
– Да. Умерла через четыре года, от сердца. Но не в пожаре.
– Вы её спасли.
– Да.
Я молчала. Думала. Потом сказала то, что думала:
– А я хочу видеть.
Он не ответил. Несколько секунд смотрел на меня – и я не могла понять, что в его глазах. Удивление? Недоверие? Что-то ещё?
Потом он взял свою папку и ушёл. Шаги по лестнице, скрип двери наверху.
Я осталась одна среди стеллажей.
Но я заметила: он не поправил маску. Впервые за всё время не коснулся её, уходя.
***
В четверг мы снова столкнулись.
На этот раз – в столовой. Обеденный перерыв, народу полно. Гул голосов, звон посуды, запах борща и котлет.
Игорь сидел в углу, за отдельным столиком у окна. Перед ним – только чай в бумажном стаканчике. Пар поднимался тонкой струйкой.
Есть при всех он не мог. Это я поняла только сейчас. Чтобы есть, нужно снять маску. А снять маску – значит показать лицо.
Я взяла поднос. Котлета с пюре, салат, компот. Обычный обед обычного дня.
Подошла к его столику.
– Можно?
Он поднял голову. Удивление в глазах – быстрое, тут же спрятанное.
– Здесь много свободных мест, – сказал он.
– Я знаю. Можно?
Пауза. Потом он кивнул.
Я села напротив. Развернула приборы. Он смотрел в окно.
За окном – двор, парковка, серое октябрьское небо. Ничего интересного. Но он смотрел туда, а не на меня.
– Вы здесь не едите, – сказала я. – Только чай.
– Да.
– А дома?
– Дома – да.
Я взяла вилку. Подцепила кусочек котлеты. Он по-прежнему смотрел в окно.
– Игорь.
Он повернулся.
– Вы помните, что я сказала в архиве?
– Что хочешь видеть.
– Да.
Пауза. Он коснулся края маски – два пальца, быстрое касание.
– Зачем тебе это?
Я отложила вилку. Посмотрела ему в глаза – единственное, что было видно. Тёмные, глубокие, с морщинками в уголках. Ему было около сорока, может чуть меньше.
– Три года мы работаем в одной компании, – сказала я. – Три года я здороваюсь с маской. Не с человеком. Я хочу знать, с кем разговариваю.
– Почему?
Хороший вопрос. Я и сама не знала ответа. Или знала, но не хотела признавать.
– Не из жалости, – сказала я. – И не из любопытства. Просто… хочу видеть вас. Того, кто вытащил соседку из огня. Того, кто нашёл ошибку в моём отчёте за две секунды. Того, кто каждый день приходит на работу и делает её лучше всех.
Он молчал. Смотрел на меня.
– Маска – это не вы, – добавила я. – Это то, чем вы закрываетесь. А я хочу видеть вас.
Тишина. Вокруг гудела столовая – разговоры, смех, стук посуды. Но за нашим столиком было тихо.
Потом он встал.
– Завтра, – сказал он. – После работы. В моём кабинете.
И ушёл.
Я смотрела ему вслед. Высокая фигура в сером пиджаке, белая маска на лице. Он прошёл мимо коллег, кивнул кому-то на ходу, скрылся за дверью.
Сердце стучало громче, чем нужно.
***
Пятница тянулась бесконечно.
Я делала отчёты, проверяла счета, отвечала на письма – и всё время поглядывала на часы. Десять утра. Одиннадцать. Двенадцать.
В обед я не пошла в столовую. Выпила кофе из автомата, съела яблоко, принесённое из дома. Не хотела видеть его раньше времени. Не хотела разговаривать при всех.
Три часа. Четыре. Пять.
Зинаида Петровна собрала сумку первой.
– Внук, – сказала она, накидывая плащ. – Надо забрать из сада. До понедельника, Верочка.
– До понедельника.
К половине шестого офис опустел. Тишина коридоров, гул вентиляции, свет из-под нескольких дверей. Кто-то задерживался – не все уходили ровно в пять.
Без пятнадцати шесть я выключила компьютер. Взяла сумку. Вышла в коридор.
Дверь в конце – кабинет Игоря. Полоска света под ней.
Он ждал.
Я медленно пошла по коридору. Шаги отдавались в тишине. Мимо пустых столов, мимо закрытых дверей, мимо кулера, который тихо булькал в углу.
Остановилась перед его дверью.
Постучала.
– Открыто.
Я вошла.
Кабинет был маленьким и аккуратным. Стол у окна, компьютер, стеллаж с папками вдоль стены. На подоконнике – кактус в глиняном горшке. Единственное живое существо, кроме него самого.
Игорь стоял у окна. Спиной ко мне. Смотрел на закат – октябрьское солнце садилось рано, красило небо в розовое и оранжевое.
Я закрыла дверь. Щёлкнул замок.
– Я принесла чай, – сказала я. – Из автомата, но свежий. Без сахара. Вы же без сахара пьёте?
Он обернулся. Удивление в глазах – на этот раз не спрятанное.
– Откуда знаешь?
– Замечала. В столовой вы никогда не берёте сахар.
Он смотрел на меня несколько секунд. Потом усмехнулся – под маской это было почти незаметно, только глаза чуть сощурились.
– Садись.
Я села на стул для посетителей. Поставила на стол два бумажных стаканчика – один ему, один мне. Чай дымился.
Он сел напротив. Положил руки на стол – крупные ладони, длинные пальцы. Руки человека, который работает головой, но не боится работать и руками.
Помолчал.
– Ты уверена?
– Да.
– Это некрасиво. Предупреждаю сразу.
– Я не прошу красоты. Я прошу – вас.
Он смотрел на меня долго. Тёмные глаза над белой маской. В кабинете было тихо – только тиканье часов на стене и далёкий гул города за окном.
Потом он медленно поднял руки к завязкам маски.
Я видела, как дрогнули его пальцы. Чуть-чуть, еле заметно. Двенадцать лет он прятался. Двенадцать лет никто не просил снять. Двенадцать лет он боялся этого момента.
Он потянул за верёвочки.
Маска соскользнула с лица.
Шрам шёл от правого уха до подбородка – красноватый, бугристый, стянувший кожу неровными складками. Там, где раньше была гладкая щека, теперь была рубцовая ткань – блестящая, неровная, с бледными прожилками. Край губы справа чуть приподнят – шрам тянул кожу вверх. Правое ухо неровное, будто оплавленное.
Левая половина лица – обычная. Тёмная бровь, прямой нос, ровная щека с лёгкой щетиной. Красивая, если честно. До пожара он был, наверное, красивым мужчиной.
А теперь – половина лица гладкая, вторая половина – как оплавленный воск.
Я смотрела. Не отводила глаз.
Он ждал. Напряжённый, застывший. Руки сжаты в кулаки на коленях. Плечи приподняты. Весь он был как натянутая струна – ждал, когда я отвернусь, когда отшатнусь, когда скажу что-нибудь такое, от чего захочется снова надеть маску и никогда больше не снимать.
Двенадцать лет он прятался. Двенадцать лет люди отворачивались. Двенадцать лет он ждал именно этого момента – и боялся его больше всего на свете.
– Теперь я вижу вас, – сказала я. – Наконец-то.
Он моргнул. Несколько раз, быстро. Словно не понял.
– Ты не…
– Нет.
Я протянула ему стаканчик с чаем.
– Пейте. Остынет.
Он взял стаканчик. Руки всё ещё дрожали – не сильно, но заметно. Он поднёс его к губам – к обеим сторонам рта, к гладкой и к той, что со шрамом – и сделал глоток.
Маска лежала на столе. Белая, смятая, ненужная.
Он не потянулся её поправить.
– Спасибо, – сказал он тихо.
– За что?
– За то, что не отвернулась.
Я покачала головой.
– Вы вытащили человека из огня. Вы лучший инженер в компании. Вы нашли ошибку в моём отчёте за две секунды. А я должна была отвернуться из-за шрама?
Он не ответил. Смотрел на меня так, словно видел впервые.
И тут я поняла: он действительно видел меня впервые. Три года мы работали рядом. Три года здоровались кивками. Три года были коллегами, не больше. Но по-настоящему увидели друг друга только сейчас.
– Игорь.
– Да?
– В субботу хотите пойти в кафе? Я знаю одно хорошее. Тихое, в переулке за рынком. Там никто не будет пялиться.
Он помолчал. Потом усмехнулся – и на этот раз я видела усмешку целиком, обеими сторонами рта. Левая сторона – ровная, симметричная. Правая – чуть кривая, потому что шрам тянул кожу.
Но это была улыбка. Настоящая.
– Хочу, – сказал он.
Я улыбнулась в ответ.
За окном темнело. Офис был пуст. На столе остывал чай в бумажных стаканчиках. Кактус на подоконнике отбрасывал маленькую тень.
Маска так и лежала рядом – белая, смятая.
Он не надел её, когда мы выходили из здания.
***
В субботу мы пошли в кафе.
Маленькое, уютное, с клетчатыми скатертями и свечами на столах. Хозяйка – пожилая армянка – кивнула мне как старой знакомой. Я приходила сюда иногда, по выходным, когда не хотелось готовить.
Игорь сел напротив меня. Без маски. Шрам был виден всем – официантке, паре за соседним столиком, хозяйке за стойкой.
Никто не отвернулся.
Официантка – молодая девушка с косой – приняла заказ, улыбнулась ему так же, как улыбалась мне. Пара за соседним столиком посмотрела мельком и вернулась к своему разговору. Хозяйка помахала рукой – «привет, Верочка, давно не заходила».
Игорь сидел прямо, руки на столе. Но я видела, как он напряжён. Как ждёт реакции. Как готов встать и уйти в любой момент.
– Расслабьтесь, – сказала я тихо. – Здесь хорошие люди.
Он посмотрел на меня. Потом – на официантку, которая несла кофе. На пару за соседним столиком. На хозяйку за стойкой.
Никто не пялился. Никто не шептался. Никто не отворачивался.
Он медленно выдохнул. Плечи опустились.
– Давно я не был в кафе, – сказал он.
– Как давно?
– Двенадцать лет.
Я моргнула.
– С самого пожара?
– Да.
Двенадцать лет он не ходил в кафе. Не ел в ресторанах. Не сидел на летних террасах. Двенадцать лет – только дом и работа. Работа и дом.
– Тогда закажем что-нибудь вкусное, – сказала я. – Здесь отличная долма.
Он усмехнулся.
– Давай долму.
Мы просидели в кафе три часа. Ели долму, потом хачапури, потом пахлаву с чаем. Говорили – о работе, о жизни, о прошлом. Он рассказал про институт, про первую работу, про родителей, которых давно нет. Я рассказала про развод, про переезд в этот город, про мечту когда-нибудь купить свою квартиру.
Когда мы вышли на улицу, было уже темно. Октябрьский вечер, холодный ветер, жёлтые листья под ногами.
Он проводил меня до дома.
– Спасибо, – сказал он у подъезда.
– За что?
– За сегодня. За кафе. За то, что… за всё.
Я посмотрела на него. На шрам, который был виден даже в темноте. На тёмные глаза. На улыбку – кривую, неровную, настоящую.
– Увидимся в понедельник, – сказала я.
– Увидимся.
Он развернулся и пошёл. Высокая фигура в тёмном пальто, без маски.
Я смотрела ему вслед, пока он не скрылся за углом.
***
Прошёл год.
Игорь по-прежнему работает в «СтройАльянсе». По-прежнему лучший инженер-сметчик – это признают все, даже те, кто раньше обходил его стороной. Кабинет в конце коридора больше не кажется таким далёким.
Он не носит маску на работе.
Первый день был тяжёлым. Я это видела. Он пришёл утром, как обычно, – но без маски. Коллеги косились. Шептались. Зинаида Петровна охнула и прикрыла рот рукой.
Игорь прошёл по коридору, не глядя по сторонам. Зашёл в свой кабинет. Закрыл дверь.
Я ждала, что он наденет маску обратно. Не выдержит.
Но он не надел.
День. Два. Неделя.
Коллеги привыкли. Перестали шептаться. Перестали коситься. Зинаида Петровна первая подошла к нему в столовой, села рядом, спросила что-то про сметы.
– А Савельев-то симпатичный, – сказала она мне через месяц. – Глаза красивые. Раньше не замечала.
Я улыбнулась. Не стала спорить.
Мы с Игорем ходим в то кафе каждую субботу. Хозяйка-армянка уже знает наш заказ – долма, хачапури, чай с пахлавой. Официантка улыбается нам как старым знакомым.
В субботу мы идём в загс. Подавать заявление.
Он спросил меня три месяца назад. Без кольца, без ресторана, без стояния на колене. Мы сидели у меня дома, на кухне, пили чай. За окном шёл дождь.
– Вера, – сказал он.
– Да?
– Ты первая, кто попросил снять. И единственная, кто не отвернулся.
Он помолчал.
– Выходи за меня.
Я смотрела на него. На шрам от уха до подбородка. На тёмные глаза, которые смотрели на меня с надеждой и страхом. На руки, которые двенадцать лет назад вытащили человека из огня.
– Да, – сказала я.
Он выдохнул. Улыбнулся – той самой улыбкой, кривой и неровной, которую я полюбила больше всех улыбок на свете.
Потому что три года назад я хотела видеть человека, с которым разговариваю.
И увидела.
Теперь я вижу его каждый день. Без маски. Таким, какой он есть.
И не хочу отворачиваться.