Двадцать пять лет — это девять тысяч сто двадцать пять дней. Я знала эту цифру наизусть, потому что последние полгода жила в лихорадочном предвкушении нашего серебряного юбилея. Я даже заказала каллиграфу написать эту цифру на пригласительных билетах золотым тиснением. Я представляла, как встану перед нашими детьми — Артемом и Алисой, — перед друзьями и коллегами Андрея, подниму бокал искристого шампанского и скажу: «Секрет долгого брака не в отсутствии бурь, а в умении строить крепкий ковчег».
Мой «ковчег» казался мне не просто надежным — он казался непотопляемым Титаником в океане житейских неурядиц. Андрей — ведущий кардиохирург города, мужчина с тихим, обволакивающим голосом и удивительно теплыми руками. Эти руки всегда пахли одинаково: едва уловимым антисептиком, дорогим табаком и моим любимым бергамотом. Наш дом был живым воплощением успеха: панорамные окна, выходящие на залив, безупречно выглаженные простыни с монограммами, тихий шелест автоматических штор.
В ту ночь, ровно в три часа, я проснулась не от кошмара и не от резкого звука. Я проснулась от вакуума. Место рядом со мной, которое обычно хранило тепло тела Андрея, было холодным. Я провела рукой по простыне — ткань была гладкой, словно он встал уже давно.
Обычно Андрей вставал попить воды или проверить почту, если случай в клинике был особенно тяжелым. Он часто говорил мне: «Лена, когда я держу чужое сердце в руках, я не могу просто выключить это в полночь». Я верила. Я гордилась его бессонницей, считая ее признаком великой души. Но в этот раз из коридора доносился не лязг дверцы холодильника и не мерное клацанье клавиш ноутбука. Это был шепот. Вкрадчивый, рокочущий бас, который вибрировал в самом воздухе дома, заставляя волоски на моих руках подняться дыбом.
Я встала, не зажигая света. Мои босые ноги буквально тонули в высоком ворсе дорогого ковра — еще одного символа нашей «стабильности» и достатка. Каждое мое движение было автоматическим, бесшумным. Дверь в его кабинет была приоткрыта лишь на сантиметр, выпуская в темный коридор тонкую, как лезвие бритвы, полоску желтоватого света.
— Я не могу больше ждать, — произнес Андрей. Его голос… боже, этот голос звучал совершенно иначе. В нем не было той привычной усталой нежности, которую он берег для меня. В нем была страсть, почти юношеская лихорадка и дрожь. Такую дрожь я слышала лишь однажды — когда родился наш первенец, и он впервые взял Артема на руки. — Пойми, двадцать пять лет — это огромный срок для лжи. Я чувствую, как она разъедает меня изнутри, как старая опухоль.
Я замерла, прижавшись спиной к холодной венецианской штукатурке стены. Сердце забилось где-то в гортани, мешая делать вдохи. С кем он мог говорить в такое время? С кем можно обсуждать четверть века лжи?
— Да, я знаю, что обещал, — продолжал он. Послышался мягкий шорох — видимо, он мерил кабинет шагами, от стола к окну и обратно. — Но Елена… она живет в стерильном коконе. Она верит в каждый мой жест, в каждое слово. Ты не представляешь, как тошно мне порой возвращаться в эту постель, надевать эту маску идеального мужа, зная, что всё это — просто хорошо отрепетированный спектакль. С самого первого дня. Наша жизнь — это декорация, которая затянулась на слишком много актов.
«Елена». Мое имя в его устах прозвучало как медицинский термин, обозначающий что-то неприятное, подлежащее удалению. Холодно, отстраненно, почти с физической брезгливостью. «С самого первого дня»? Эта фраза ударила меня под дых сильнее, чем известие об измене. Мы познакомились в университете, он добивался меня два года, он буквально выкрал меня у других поклонников, он плакал, когда в маленьком сквере у фонтана я согласилась стать его женой… Неужели и те слезы были частью сценария?
— Послушай меня внимательно, — его голос стал тише, приобретая ту самую интонацию, от которой у меня когда-то подкашивались ноги. — Те счета, которые мы называли «фондом для обучения внуков»… я закончил перевод. Деньги уже на офшоре. Нам хватит на ту виллу в Ницце, которую ты присмотрела в прошлом году. Еще пара месяцев, и этот балаган под названием «Идеальная семья Вороновых» закроется навсегда. Я просто жду, когда юристы финализируют сделку по продаже клиники. Мне нужно уйти красиво, без судов и дележки имущества.
Внутри меня что-то с оглушительным звоном рассыпалось. Это не была просто интрижка на стороне. Это был методичный, многолетний демонтаж всей моей реальности. Клиника «Аорта» была не просто его работой — это было наше общее детище. Я продала квартиру бабушки, чтобы он мог купить первое оборудование. Я вела его бухгалтерию первые десять лет, пока он не нанял штат профессионалов. И теперь он продает её втайне от меня?
— Я люблю тебя, — прошептал он в трубку, и в этом шепоте было столько неприкрытого обожания, сколько я не получала за последние десять лет. — Я любил тебя все эти двадцать пять лет. Она была лишь удобным фасадом, Лиза. Прости, что заставил тебя ждать так долго в тени. Но теперь наше время близко.
Лиза.
Имя обожгло меня, как капля серной кислоты. Елизавета. Моя младшая сестра. Моя единственная сестра, которая «трагически исчезла» из нашей жизни двадцать лет назад. Я помню тот день до секунды: громкая ссора, крики о том, что она больше не может нас видеть, обвинения в том, что я «забрала у нее всё». Тогда я думала, что это юношеский максимализм и зависть к моему успешному браку. Андрей тогда обнимал меня, гладил по волосам и говорил: «У нее тяжелый характер, Лена, ей нужно время, чтобы повзрослеть». Он убедил меня оборвать с ней связь, когда она прислала то странное письмо из-за границы. Он сказал, что она просто хочет денег и манипулирует нами.
Двадцать лет я оплакивала живую сестру, считая ее предательницей, в то время как мой муж… мой муж содержал ее? Или они были вместе всё это время?
Мир вокруг меня начал медленно вращаться, теряя четкие очертания. Я посмотрела на свои руки в полумраке коридора — на безымянном пальце тускло блеснуло кольцо с крупным сапфиром, подарок на двадцатилетие свадьбы. Теперь оно казалось мне не украшением, а клеймом. Кандалами, покрытыми тонким слоем золота, под которым скрывалась ржавчина и гниль.
Двадцать пять лет я делила хлеб, кров и постель с человеком, который использовал меня как прикрытие. Я была его «алиби» перед обществом, его надежным тылом, его бесплатным администратором и матерью его детей, в то время как его сердце и его капитал принадлежали женщине, которую я привыкла считать своим личным врагом.
Андрей кашлянул — этот сухой, знакомый звук заставил меня вздрогнуть. Послышался щелчок выключателя, и полоска света под дверью исчезла. Он закончил разговор.
Я метнулась обратно в спальню, двигаясь как тень. Нырнула под одеяло, натянула его до самого подбородка и зажмурилась так сильно, что перед глазами поплыли цветные пятна. Я старалась дышать ровно, имитируя глубокий сон, хотя в груди словно взорвалась граната.
Слышно было, как скрипнула пятая половица в коридоре — та самая, которую он обещал починить еще в прошлом месяце. Дверь спальни тихо отворилась. Я чувствовала его присутствие всем телом. Он подошел к кровати, постоял минуту, глядя на меня. В этот момент я физически ощущала его взгляд — холодный, оценивающий, как у мясника, смотрящего на тушу.
Затем он осторожно лег на свою половину. Кровать мягко просела под его весом. Та самая «теплая и надежная» рука легла мне на плечо, слегка сжав его в привычном, якобы ласковом жесте.
— Спишь, Леночка? — едва слышно, почти нежно прошептал он мне в затылок.
Я не ответила. Я боялась, что если я открою рот, то вместо слов из меня вырвется первобытный, страшный крик, который разнесет этот дом, эти панорамные окна и всю нашу фальшивую жизнь в мелкие щепки. В ту ночь я поняла страшную вещь: мой муж — не хирург. Хирурги лечат. Он был искусным патологоанатомом. Он четверть века препарировал мои чувства, мою преданность и мою жизнь, оставляя мне только пустую оболочку, в то время как сам наслаждался истинной сутью где-то на стороне.
Я лежала неподвижно, пока его дыхание не стало ровным и тяжелым. Он уснул. Уснул спокойным сном человека, который только что уладил последние формальности перед тем, как выбросить старую вещь на свалку.
Завтра наступит утро. Завтра будет обычный завтрак: омлет, свежевыжатый сок, обсуждение списка гостей для банкета. Будет его дежурный поцелуй в щеку перед уходом в клинику. Но та Елена, которую он знал — доверчивая, любящая, удобная — умерла в три часа пять минут этой январской ночи.
Теперь у меня была новая цель. Мне нужно было решить: сгореть в этом пламени прямо сейчас, устроив истерику и выставив его чемоданы за дверь (что только ускорило бы его план побега), или стать тем самым невидимым режиссером, который превратит его тщательно спланированный «финальный акт» в грандиозную катастрофу.
Он думал, что я — лишь фасад. Он забыл, что фасады иногда обрушиваются, погребая под собой тех, кто пытался ими прикрыться.
Утро встретило меня ослепительным, почти издевательским солнцем, которое беспардонно заливало нашу кухню, заставляя хрусталь в буфете сиять фальшивым, режущим глаза блеском. Я стояла у кофемашины, вдыхая аромат зерен, который теперь казался мне приторным, душным и вызывал отчетливую тошноту. Андрей вошел в кухню ровно в восемь — как всегда, безупречный, в накрахмаленной голубой рубашке, рукава которой были слегка закатаны, обнажая его сильные запястья с дорогими часами.
— Доброе утро, родная, — он подошел сзади, обдав меня запахом своего лосьона после бритья, и легко коснулся губами моей макушки.
Я замерла, сжимая в руках фарфоровую чашку так сильно, что костяшки пальцев побелели. Каждая клетка моего тела кричала: «Оттолкни его! Ударь! Спроси про Лизу и про то, как он мог хоронить её заживо в моих воспоминаниях двадцать лет!» Но вместо этого я заставила свои губы растянуться в привычной, выверенной годами улыбке, которую отразила полированная дверца холодильника.
— Доброе утро. Тебе как обычно? — мой голос прозвучал ровно, без единой трещинки. Это было моим первым маленьким триумфом в этой войне.
— Да, если можно. Сегодня сложный день, две операции на открытом сердце, — он вздохнул, усаживаясь за дубовый стол и привычным жестом раскрывая планшет с графиком клиники. — А потом еще встреча с юристами по поводу расширения нового корпуса. Утомительно, но это наше будущее, Лена. Мы строим наследие для детей.
«Наше будущее», — эхом отозвалось во мне, пока я наливала ему кофе. Как легко, почти мелодично, это вранье слетало с его языка. Ложь для него не была тяжким трудом или бременем совести; она была его естественной средой обитания, его личным кислородом. Я смотрела, как он ест омлет, как аккуратно пользуется ножом и вилкой — хирург до мозга костей, — и видела в нем абсолютного незнакомца. Чудовище в идеально подогнанном костюме джентльмена.
Как только дверь за ним захлопнулась и звук его «Ауди» затих вдали, маска сползла с моего лица. Я опустилась на стул, и меня затрясло мелкой, ледяной дрожью. Но времени на слабость не было. Если он собирается закрыть «спектакль» через пару месяцев, значит, у меня есть считанные недели, чтобы найти доказательства и спасти то, что по праву принадлежит мне и моим детям.
Первым делом я отправилась в его кабинет. Раньше я заходила сюда только для того, чтобы протереть пыль или оставить счета на подпись. Андрей всегда культивировал образ человека, чей порядок в бумагах — залог его душевного спокойствия. «Не перекладывай ничего, Леночка, в этом хаосе есть моя логика», — говорил он. Теперь я понимала, чья это была логика.
Я подошла к массивному столу. Мой взгляд сразу упал на встроенный сейф, искусно замаскированный под нижний ящик книжного шкафа. Код. Мы всегда использовали значимые даты — дни рождения детей или нашу свадьбу. Я попробовала «1205» — день рождения Артема. Мимо. «0309» — Алиса. Мимо. «2206» — день нашей регистрации. Замок остался мертв.
Холодный пот пробежал по спине. Значит, я больше не вхожу в систему его координат. Я закрыла глаза, заставляя себя в мельчайших деталях вспомнить ночной разговор. «Лиза… я любил тебя все эти годы».
Я ввела дату рождения моей сестры. 15 мая. «1505».
Раздался негромкий, сухой щелчок. Дверца поддалась.
Внутри не было пачек наличности, которых я подсознательно ожидала увидеть. Там лежала тонкая папка из дорогой кожи и старый, намеренно дешевый кнопочный телефон — «черный» канал связи. Я открыла папку. Первое, что я увидела — свидетельство о праве собственности на роскошную недвижимость во Франции. Вилла «Элиза». Дата покупки — три года назад. В то самое время, когда я с энтузиазмом выбирала обои для нашей новой спальни, он покупал дом для неё.
Но под документами лежало кое-что похуже. Стопка распечатанных фотографий, спрятанных в конверт. На них была Лиза. Но не та девятнадцатилетняя девчонка, которую я помнила — угловатая, с вечно обиженным, протестующим взглядом. На снимках была эффектная, холеная женщина. На фоне Эйфелевой башни, на борту белоснежной яхты, в интерьерах мишленовских ресторанов. И на каждом снимке рядом с ней был Андрей. Они выглядели... счастливыми. По-настоящему. Без той официальной натянутости, которая всегда присутствовала на наших семейных портретах.
На одном из фото, датированном пятью годами ранее, Андрей держал за руку маленького мальчика лет четырех. Ребенок был пугающе похож на моего Артема в том же возрасте. Те же непослушные вихры, та же ямочка на подбородке, те же глаза цвета грозового неба.
Мир вокруг меня пошатнулся, пол под ногами стал ватным. У него была вторая семья. Полноценная, параллельная жизнь. Все те «медицинские симпозиумы в Женеве», «срочные ночные вызовы» и «благотворительные выезды в регионы» были не работой. Это были его командировки к настоящей любви, а я… я была лишь вахтовым методом, удобной ширмой для социального статуса.
В этот момент на кнопочном телефоне вспыхнул экран. Уведомление. Сердце пропустило удар. Я дрожащими пальцами нажала на кнопку. Сообщение от контакта «Л.»:
«Андрей, ты сегодня был слишком осторожен по телефону. Она что-то подозревает? Малыш постоянно спрашивает, когда папа приедет насовсем. Осталось совсем чуть-чуть, любимый? Сделка в силе?»
Я почувствовала, как к горлу подкатывает горькая желчь. «Папа». Мои дети обожали его. Артем считал отца эталоном мужской чести, Алиса видела в нем рыцаря. Как я скажу им, что их отец — предатель, а их «покойная» тетя — та, кто методично обкрадывала их жизнь в течение двадцати лет?
Вдруг в прихожей раздался резкий звук открывающейся двери и сигнал деактивации сигнализации. Андрей? Почему он вернулся так рано?
Паника на мгновение парализовала меня. Я лихорадочно запихнула фотографии и папку обратно в сейф, захлопнула дверцу и бросилась к окну, хватая с подоконника первую попавшуюся салфетку.
— Лена? Ты еще в кабинете? — голос Андрея донесся уже из коридора, он был совсем близко.
Он вошел через секунду. Я стояла спиной к нему, усердно делая вид, что протираю корешки старых медицинских энциклопедий.
— Забыл планшет с историей болезни Маркова, — сказал он, его шаги замерли за моей спиной. Я кожей чувствовала его взгляд. — Ты какая-то бледная. Елена, посмотри на меня. Всё хорошо?
Я медленно повернулась. Он подошел вплотную и положил руку мне на шею, нащупывая пульс — профессиональная деформация, которая раньше казалась мне проявлением нежной заботы. Его пальцы были сухими и холодными.
— Пульс частит, — пробормотал он, глядя мне прямо в зрачки, словно искал в них отражение своего сейфа. — Тебе нужно прилечь. И знаешь… я подумал, может, нам отменить этот пафосный банкет на серебряную свадьбу? Слишком много суеты, эти рестораторы, пресса… Давай просто улетим вдвоем? Только ты и я. В Ниццу, например. Там сейчас чудесно.
Это было его последнее испытание. Гроссмейстерский ход. Он хотел вырвать меня из привычного круга, подальше от клиники, от моих возможных союзников и юристов, чтобы я не мешала ему завершить финансовый грабеж. Он смотрел на меня со своей фирменной «святой» улыбкой, а я впервые видела перед собой стервятника, который ждет, когда жертва окончательно ослабнет.
— Нет, Андрей, — я нашла в себе силы улыбнуться в ответ, и эта улыбка была самой искренней ложью в моей жизни. — Двадцать пять лет бывают только раз. Я хочу, чтобы этот праздник запомнили все. Наши дети, коллеги, город. Это будет вечер, который никто не забудет. Особенно ты.
Он чуть прищурился, пытаясь уловить в моем тоне скрытую угрозу или иронию, но я была безупречна. Я была его лучшей ученицей. Он кивнул.
— Как скажешь, дорогая. Вечером обсудим список гостей. Береги себя.
Когда он ушел во второй раз, я не стала плакать. Время слез выкипело в три часа ночи. Теперь во мне проснулась та Елена, которую я сама сознательно усыпила много лет назад — дочь кадрового офицера, женщина, которая когда-то сама вела жесткие переговоры с поставщиками, пока не решила «раствориться в муже».
Я достала свой смартфон и набрала номер, который не использовала больше десяти лет.
— Алло, Виктор? Это Елена Воронова. Мне нужны услуги твоего агентства. Самые деликатные и самые быстрые. Мне нужно полное досье на счета «Аорты» и на одну женщину во Франции. И найди мне лучшего адвоката по разводам. Того самого, который оставил жену олигарха ни с чем, а саму жену сделал миллионершей. У нас мало времени, Витя.
Я вышла из кабинета, расправив плечи. У Андрея был его план «Ницца», его Лиза и их тайный наследник. Но у него не было одного — он недооценил «удобный фасад». Он забыл, что фасады не просто падают. Они иногда погребают под своими обломками всё, что было спрятано внутри.
Я посмотрела на календарь. До банкета оставалось семь дней. Семь дней, чтобы превратить чествование «идеальной семьи» в публичное вскрытие самого гнилого нарыва в истории нашего города. И я уже начала писать сценарий этого финала.
Золотой зал отеля «Метрополь» утопал в аромате белых лилий. Это были любимые цветы Лизы — Андрей знал об этом, и именно поэтому они сегодня украшали каждый стол. Сотни белоснежных бутонов, источающих тяжелый, почти кладбищенский аромат, заполнили пространство. Я видела, как Андрей едва заметно улыбался, поправляя запонки и вдыхая этот запах, словно это был его тайный привет женщине, которая ждала его триумфа в тени. Он праздновал не наше двадцатипятилетие. Он праздновал свою свободу от меня.
На мне было платье цвета холодного серебра — расшитое вручную тысячами мелких кристаллов, тяжелое, напоминающее чешую или доспехи. Мои дети, Артем и Алиса, стояли рядом со мной у входа, встречая гостей. Они были безупречны: Артем в строгом смокинге, Алиса в шелке цвета чайной розы. Они еще верили в миф о нерушимости нашего дома, в святость отцовского слова и незыблемость нашей любви.
— Мам, ты сегодня просто сияешь. Как королева, — прошептала Алиса, нежно поправляя мне выбившийся локон. — Папа весь вечер не сводит с тебя глаз. Смотри, как он гордится.
Я посмотрела на Андрея через зал. Он действительно не сводил с меня глаз, но в его зрачках я читала не гордость и не любовь. Это было нетерпение стервятника, который ждет финального свистка, чтобы бросить порядком надоевшую добычу и улететь в свои теплые края.
— Да, — ответила я, сжимая в сумочке пульт от системы трансляции, который мне передал Виктор десять минут назад в дамской комнате. — Этот вечер он запомнит на всю свою оставшуюся жизнь. Обещаю.
Банкет шел своим чередом, как по маслу. Лились паточные комплименты, звенел дорогой хрусталь, официанты бесшумными тенями разносили деликатесы. Коллеги Андрея, светила медицины, один за другим выходили к микрофону, превознося его талант хирурга, его кристальную честность и легендарную преданность семье. Я слушала это, и внутри меня закипала ледяная, обжигающая ярость. Каждый тост был как плевок в колодец, из которого я пила двадцать пять лет. Каждое слово о его «благородстве» отдавалось в моих ушах тем самым ночным шепотом: «Она — просто удобный фасад».
Наконец, настало время «главного сюрприза». Ведущий — медийное лицо с ослепительной фальшивой улыбкой — вышел в центр зала, призывая всех к тишине.
— Дамы и господа! Тише, пожалуйста! Двадцать пять лет — это целая жизнь, наполненная общими победами и тихим семейным счастьем. Андрей и Елена подготовили для нас небольшой сюрприз — фильм-ретроспективу их великой любви. Прошу внимания на экраны! Это будет незабываемо!
Свет в огромном зале начал медленно гаснуть. Зажглись только свечи на столах, создавая интимную, почти храмовую атмосферу. Андрей подошел ко мне, вальяжно приобнял за талию и взял меня за руку. Его ладонь была привычно теплой, сухой, уверенной.
— Ты молодец, Лена, — прошептал он мне на самое ухо, обдавая запахом дорогого коньяка. — Всё организовано просто идеально. После праздника, когда гости разойдутся, нам нужно будет серьезно поговорить в кабинете. Юристы подготовили финальные документы по клинике, я хочу, чтобы ты просто подписала доверенность на продажу. Это обеспечит нам с тобой безбедную старость где-нибудь у моря. Пора на покой, дорогая.
— Конечно, любимый, — ответила я, чувствуя, как пульс бешено колотится в кончиках пальцев, сжимающих пульт. — Давай сначала посмотрим кино. Ведь в нем — вся наша жизнь.
На огромном светодиодном экране появились первые кадры: наша студенческая свадьба, зернистые снимки из общежития, мои первые роды, где он, молодой и взволнованный, держит на руках Артема. Гости заулыбались, послышались вздохи умиления, кто-то из подруг даже всхлипнул. Но через тридцать секунд картинка резко дернулась, пошла цифровыми помехами и сменилась.
Вместо наших старых фото на экране появилось четкое видео с камер наблюдения VIP-терминала аэропорта, датированное позавчерашним днем. На нем Андрей, в том самом пальто, что я подарила ему на Рождество, встречал женщину. Она была в темных очках и кашемировом манто. Они встретились не как родственники. Они целовались так жадно и отчаянно, как не целуются люди, прожившие в браке четверть века. Женщина сняла очки, и зал мгновенно погрузился в ледяную, звенящую тишину.
— Это же… Елизавета? — громко, на весь зал, произнесла наша старая соседка, тетя Вера. — Но Лиза же пропала… Андрей говорил, она погибла в аварии за границей!
Зал замер. Я чувствовала, как рука Андрея, сжимавшая мою талию, мгновенно стала чужой и тяжелой, как свинец. Он перестал дышать.
Слайды на экране сменяли друг друга с беспощадностью гильотины. Вот выписка из французского кадастра: вилла «Элиза», Лазурный берег, владелец — Андрей Воронов. Вот серия фотографий: Андрей на террасе этой виллы играет в футбол с маленьким мальчиком лет пяти. Ребенок был пугающе, до дрожи похож на нашего Артема. Те же вихры, тот же упрямый взгляд.
А затем включился звук. Тот самый ночной разговор, который Виктор — мой частный детектив — сумел очистить от шумов.
Голос Андрея, усиленный тысячью ватт аудиосистемы, заполнил зал, отражаясь от золотых лепнин:
«Елена живет в своем стерильном коконе… Она верит в каждый мой жест, глупая женщина… Еще пара месяцев, Лиза, и этот спектакль закроется навсегда. Я перевел почти все деньги со счетов клиники. Она останется с пустыми стенами, а мы — с новой жизнью в Ницце. Я люблю только тебя. Она была лишь удобным фасадом…»
Я почувствовала, как Артем, мой взрослый сын, сделал резкий шаг вперед. Его лицо, обычно мягкое и доброе, превратилось в маску из застывшего бетона. Он посмотрел на отца так, словно видел перед собой не человека, а нечто омерзительное, поднявшееся из канализации. Алиса закрыла рот руками, её плечи затряслись от беззвучных рыданий.
— Что это за дрянь? — прохрипел Андрей. Его голос сорвался, превратившись в жалкий писк. Он обернулся ко мне, и я увидела в его глазах настоящий, дикий, животный ужас. Ужас зверя, попавшего в капкан. — Лена, выключи это! Это монтаж! Это завистники! Это нейросети!
Я медленно, с наслаждением, высвободила свою руку из его онемевших, влажных пальцев.
— Это правда, Андрей. Та самая правда, которую ты так тщательно прятал в своем сейфе под кодом «1505». Это дата рождения моей сестры, не так ли? Ты даже в коде не смог мне не изменить.
В этот момент массивные дубовые двери зала распахнулись с грохотом. Я ожидала увидеть полицию, но вошла она. Лиза. Видимо, она должна была появиться позже, в качестве «сюрприза для узкого круга», но не выдержала. Она была в ярко-красном платье, которое выглядело кровавым пятном на фоне нашего «серебряного» декора. Она шла гордо, торжествующе, пока не подняла глаза на экран.
А там в этот момент крутился юридический документ. Крупным планом — подпись Андрея. Это был договор дарения, по которому 80% акций клиники «Аорта» и все личные счета, к которым я имела доступ как соучредитель, переходили в закрытый трастовый фонд на имя Артема и Алисы, а также в благотворительный фонд помощи женщинам, оказавшимся в трудной ситуации.
Этот документ я подсунула ему месяц назад в стопке бумаг «для налоговой проверки». Он подписал его, не глядя, смеясь и обсуждая, какой десерт заказать на ужин. Его самоуверенность и пренебрежение к моему интеллекту стали его петлей.
— Что ты наделала, сука? — Лиза сорвалась на визг, бросаясь к Андрею, но он в ярости оттолкнул её. Его мир рушился, и в этом хаосе она мгновенно перестала быть для него «единственной». Теперь она была лишь соучастницей его краха.
— Я сделала то, что должен делать по-настоящему великий хирург, — сказала я, взяв микрофон у застывшего ведущего. Мой голос гремел, как набат. — Я провела резекцию. Я удалила злокачественную опухоль из своей жизни.
Я смотрела на гостей — на этих «сливок общества», которые только что лизали ему руки. Теперь они смотрели на него с брезгливостью.
— Наш юбилей окончен, — произнесла я в абсолютную тишину. — Двадцать пять лет назад я вышла замуж за человека, которого, как выяснилось, никогда не существовало. Был только искусный имитатор. Андрей, все счета клиники заблокированы. Твоя «вилла в Ницце» станет предметом долгого судебного разбирательства, так как куплена на деньги, украденные из семейного бюджета. У тебя остались только эти лилии. Наслаждайся их запахом.
Андрей рухнул на стул, прямо в тарелку с нетронутым омаром. Его безупречный вид испарился, он вдруг съежился, постарел на двадцать лет. Лиза стояла рядом, осознавая, что вместо французского рая она получила банкрота, чья репутация в этом городе стерта в порошок.
— Мама, уходим, — Артем подошел ко мне и крепко взял под руку. С другой стороны меня обняла Алиса.
Мы шли через огромный зал, и толпа гостей расступалась перед нами, как море перед Моисеем. Я не оборачивалась. Я знала, что за моей спиной остаются только руины, ложь и два человека, которые заслужили друг друга. Но среди этих обломков не было моего будущего. Мое будущее только что сделало свой первый свободный вдох.
Когда мы вышли на широкое крыльцо отеля, ночной январский воздух показался мне самым сладким напитком в мире.
— И что теперь, мамуль? — тихо спросила Алиса, вытирая слезы.
Я посмотрела на город, на огни, которые больше не казались мне фальшивыми декорациями.
— Теперь мы будем жить, — ответила я, и на моем лице впервые за долгие годы появилась настоящая, не отрепетированная улыбка. — По-настоящему. Без страха и без фасадов.
Я достала из сумочки кольцо с огромным сапфиром — тот самый подарок на двадцатилетие свадьбы, символ «вечной верности». Посмотрела на него секунду, вспоминая, как радовалась ему тогда, и просто разжала кулак. Тяжелый металл звякнул о гранитную плитку и с тихим плеском исчез в глубокой решетке ливневой канализации.
Девять тысяч сто двадцать пять дней лжи официально закончились. Наступил первый день моей настоящей жизни.
