Марина Соколовская всегда считала, что мир — это огромный подиум, и если ты вышла на него в прошлогодней коллекции, ты уже проиграла. Утро началось с ритуала, который она называла «боевым раскрасом перед триумфом». Несмотря на то, что за аренду квартиры в центре города не было заплачено уже два месяца, а в холодильнике сиротливо стояла лишь банка диетического йогурта, Марина не позволяла себе выглядеть жалко.
Она потратила сорок минут на то, чтобы уложить волосы в тугую, глянцевую гульку — волосок к волоску. Тренч цвета «песок Сахары» был её броней. Она знала, что этот оттенок подчеркивает её холодные голубые глаза и создает образ женщины, у которой всё под контролем. Даже если этот контроль держался на честном слове и последней капле дорогих духов, оставшихся на донышке флакона.
Сегодняшняя цель была амбициозной — «Art-Vision». Это агентство гремело на всю страну. Они делали ребрендинг для нефтяных гигантов и запускали концептуальные выставки в Париже. Попасть туда на позицию арт-директора означало не просто вернуть статус, а вознестись на Олимп. Марина была уверена в своем портфолио, но еще больше — в своем умении производить впечатление.
Моросил мелкий, колючий дождь, превращая тротуары в серое зеркало. Марина стояла под козырьком остановки, стараясь не дышать в сторону проезжающих машин — не хватало еще, чтобы шальная капля испортила её идеальный макияж.
Рядом с ней, бесцеремонно нарушая её эстетическое пространство, стояло «недоразумение». Так Марина окрестила девушку, которая появилась на остановке минутой позже.
Это было зрелище, от которого у Марины физически заныли зубы. Девушка была одета в нечто невообразимое: огромный, явно на три размера больше, вязаный свитер ядовито-розового цвета, который делал её похожей на сахарную вату, попавшую под дождь. Ниже шли широкие вельветовые брюки цвета завядшей горчицы, а из-под них выглядывали — Марина едва не задохнулась от возмущения — белые носки с ярко-зелеными авокадо. Венцом этого стихийного бедствия была вязаная шапка с помпоном, из-под которой выбивались непослушные каштановые кудри.
Девушка, казалось, совершенно не замечала ни дождя, ни косых взглядов. Она пристроила на колене потрепанный скетчбук и что-то быстро рисовала простым карандашом, высунув кончик языка от усердия.
Марина демонстративно вздохнула, достала из сумочки зеркальце и начала поправлять и без того идеальную помаду.
— Боже, ну и «лук», — негромко, но с отточенным ядом в голосе произнесла она, глядя в свое отражение. — Такое чувство, что некоторые люди одеваются в темноте, вслепую, и исключительно в корзинах «всё по сто рублей». Это же просто визуальный терроризм.
Девушка в свитере замерла. Её карандаш заскрипел по бумаге и остановился. Она медленно повернула голову. Марина была готова к ответной грубости или испугу, но столкнулась с пристальным, изучающим взглядом. На мгновение Соколовской стало неуютно. Эти глаза... в них не было обиды, скорее — глубокое, почти научное любопытство.
— Мы знакомы? — Марина надменно приподняла бровь, используя свой фирменный взгляд «сверху вниз».
Девушка медленно закрыла блокнот, прижав его к груди. На её лице медленно расцвела улыбка — не виноватая, а какая-то странно-знакомая, насмешливая.
— А ты не изменилась, Марина. Всё так же пытаешься отгородиться от реальности дорогими шмотками.
В голове Марины щелкнул невидимый переключатель. Картинки из прошлого начали наслаиваться на настоящее. Пыльный класс художественной школы, запах разбавителя для масляных красок и девочка, которая вечно сидела в углу, полностью погруженная в свои странные миры.
— Казанцева? — выдохнула Марина. — Лена? Та самая «Мышь» с задней парты?
— «Серая мышь», если быть точной, — кивнула Лена. — По крайней мере, так ты меня называла в выпускном альбоме.
Марина на секунду смутилась, но тут же взяла себя в руки. Старые иерархии в её голове были незыблемы. Она — королева школы, Лена — странная девочка с вечно грязными от пастели ногтями.
— Ну, судя по твоему виду, прозвище всё еще актуально, только теперь ты «розовая мышь», — Марина позволила себе короткий, сухой смешок. — Слушай, Лена, мы уже не в школе, поэтому дам тебе бесплатный совет. Если ты в таком виде едешь на работу — а я надеюсь, ты где-то работаешь — не удивляйся, что к тебе относятся как к обслуживающему персоналу. В нашем мире упаковка решает всё. Посмотри на себя: ты выглядишь как городской сумасшедший аниматор. С таким имиджем твой потолок — раскрашивать мордочки детям в торговом центре.
Лена слушала этот монолог совершенно спокойно. Она даже не попыталась оправдаться или спрятать свои носки с авокадо.
— Ты всегда была слишком зациклена на фасадах, Марин, — мягко ответила она. — Но за фасадом часто бывает пустота. Одежда — это просто способ самовыражения, а не тюрьма. Мне удобно, мне весело, и мне плевать, что подумает случайная прохожая в дешевом, но очень претенциозном тренче.
Марина вспыхнула. «Дешевом?!» Да она отдала за него последние комиссионные с прошлого проекта!
— Это классика, Казанцева. Тебе этого не понять. Классика и стиль открывают двери в кабинеты, о которых ты можешь только мечтать. Пока ты носишь эти нелепые штаны, ты так и будешь стоять на этой остановке, провожая взглядом жизнь, которая проходит мимо.
В этот момент тишину улицы разорвал мягкий рокот мощного двигателя. К остановке, плавно разрезая лужи, подкатил массивный черный «Range Rover». Он затормозил так резко, что широкое колесо попало в выбоину, и фонтан грязной воды окатил всё, что стояло на пути.
Марина, обладавшая инстинктами хищника, успела отпрыгнуть за рекламный щит. А Лена — нет. Грязная жижа веером прошлась по её розовому свитеру, оставляя некрасивые бурые пятна на шерсти и вельвете.
— Ой, какая досада! — Марина вышла из своего укрытия, едва сдерживая злорадное торжество. — Кажется, судьба решила добавить в твой наряд немного «землистых тонов». Теперь ты окончательно готова к выходу в свет... в каком-нибудь приюте для бездомных. Грязевое деграде — это так смело!
Лена не шелохнулась. Она лишь спокойно достала из кармана бумажный платок и вытерла каплю грязи с щеки. В этот момент дверь внедорожника распахнулась. Из машины выскочил мужчина в безупречном темно-синем костюме. Он выглядел так, будто только что сошел со страниц журнала Forbes.
— Елена Сергеевна! Боже мой, простите! — он подбежал к Лене, его лицо выражало искренний ужас. — Я так увлекся просмотром отчета на планшете, не заметил эту яму... Давайте я дам вам свой пиджак! Нам нужно быть в офисе через пятнадцать минут, совет директоров уже собирается.
Марина почувствовала, как под ней качнулась земля. Она переводила взгляд с роскошной машины на почтительного мужчину и обратно на Лену в мокром розовом свитере.
Лена едва заметно улыбнулась водителю.
— Всё в порядке, Игорь. Это просто вода. Свитер переживет. Садись за руль, нам действительно нельзя опаздывать.
Она уже поставила ногу на кожаный порог автомобиля, но на секунду задержалась. Обернувшись, она посмотрела на застывшую Марину. В её взгляде не было злости, только какая-то грустная ирония.
— Знаешь, Марина, ты права в одном: встречают действительно по одежке. Но в «Art-Vision» мы привыкли заглядывать глубже. Удачи тебе на собеседовании. Тебе она сегодня очень понадобится. Больше, чем мне — сухая одежда.
Дверь захлопнулась с глухим, дорогим звуком. Машина плавно тронулась и скрылась за поворотом, оставив Марину одну на пустой остановке под дождем.
— Откуда она знает, куда я иду? — прошептала Марина, чувствуя, как внутри нарастает холодный ком тревоги. — «В Art-Vision мы привыкли...» Мы? Она сказала «МЫ»?!
Она тряхнула головой, отгоняя дурные предчувствия. «Нет, бред. Она просто работает там каким-нибудь младшим дизайнером или вообще курьером. А этот мужик — просто вежливый водитель. Да, именно так».
Ровно через сорок пять минут, пройдя через строгий контроль на входе в бизнес-центр «Платинум», Марина стояла перед зеркалом в туалете на двенадцатом этаже. Она тщательно вытерла несуществующую пылинку с плеча, подправила губы и улыбнулась своему отражению. Она была безупречна. Она была профессионалом. Она была Соколовской.
Она прошла к ресепшн, где её встретила девушка с такой же натренированной улыбкой, как у неё самой.
— Добрый день. Я Марина Соколовская. У меня назначено на одиннадцать часов у госпожи Казанцевой.
Секретарь кивнула и нажала кнопку селектора.
— Елена Сергеевна, Марина Соколовская пришла. Да, приглашаю.
— Проходите, — девушка указала на массивную дверь из темного дуба с лаконичной табличкой: Елена Казанцева. Генеральный директор.
У Марины потемнело в глазах. «Генеральный директор». Эти два слова ударили по ней сильнее, чем фонтан грязи из-под колес. Она на ватных ногах подошла к двери и толкнула её.
Кабинет был огромным, выполненным в стиле минимализма с вкраплениями авангардного искусства. Панорамное окно открывало вид на весь город. За массивным столом, спиной к двери, сидела женщина. Она внимательно изучала какие-то графики на большом мониторе.
— Присаживайтесь, Марина Игоревна, — раздался спокойный, чуть хрипловатый голос, который Марина слышала час назад на остановке.
Марина опустилась в глубокое кожаное кресло, чувствуя, как её хваленая уверенность рассыпается в прах.
— Я... я принесла портфолио, — пролепетала она, пытаясь выровнять дыхание.
Кресло медленно развернулось.
Лена Казанцева уже не выглядела как «сахарная вата». Она накинула на плечи строгий дизайнерский жакет, но из-под него всё еще виднелся тот самый розовый воротник, а рядом на столе, прямо на папке с важными документами, лежала мокрая шапка с помпоном.
Лена откинулась на спинку кресла и сплела пальцы.
— Ну что ж, Марина. Ты сказала на остановке, что в приличных местах встречают по одежке. — Она выразительно посмотрела на свою шапку, а затем перевела взгляд на побледневшую одноклассницу. — Как видишь, я сегодня не в лучшей форме. Может, сразу откажешься от вакансии? А то вдруг мой «вкус клоуна на каникулах» плохо скажется на твоем безупречном резюме?
В кабинете повисла такая тяжелая тишина, что было слышно, как дождь бьется в панорамное стекло. Марина поняла: это не просто собеседование. Это была расплата, которую она сама себе подготовила всего час назад.
Воздух в кабинете казался наэлектризованным. Марина чувствовала, как капля холодного пота медленно ползет по позвоночнику, разрушая иллюзию её «стальной» выправки. Она сидела на самом краю дорогого кожаного кресла, и сейчас оно казалось ей не символом успеха, а электрическим стулом.
Лена молчала. Она не торопилась начинать экзекуцию, и это было самым мучительным. Гендиректор «Art-Vision» медленно взяла со стола свою мокрую шапку с помпоном и аккуратно расправила её, словно это был бесценный артефакт.
— Знаешь, — наконец произнесла Лена, не глядя на гостью, — этот свитер и эта шапка — из моей первой авторской коллекции «Urban Chaos». Мы продали её в Лондоне тиражом в десять тысяч экземпляров за неделю. Носки с авокадо — подарок моей дочери. Она считает, что если на мне есть что-то смешное, то я обязательно вернусь домой в хорошем настроении.
Марина сглотнула. Её рот пересох, а тщательно отрепетированная речь о «креативных парадигмах» и «синергии брендов» вылетела из головы.
— Лена... Елена Сергеевна, — голос Марины дрогнул. — Простите. Те слова на остановке... Это было глупо. Я не знала, что это вы. Я была на взводе, стресс из-за поиска работы...
— О, так ты хамишь людям только тогда, когда не знаешь, что они могут быть тебе полезны? — Лена подняла глаза. В них не было ярости, только холодное, аналитическое любопытство. — Это интересная стратегия для арт-директора. Значит, твой «безупречный вкус» распространяется не только на одежду, но и на фильтрацию людей? Делишь их на «нужных» и «визуальный мусор»?
Марина почувствовала, как к щекам приливает жар. Ей хотелось провалиться сквозь этот полированный паркет, исчезнуть, раствориться. Но инстинкт выживания заставил её сделать попытку спасти положение.
— Я признаю, что вела себя высокомерно, — Марина попыталась придать голосу твердость. — Но мои профессиональные навыки не имеют отношения к моему длинному языку. Посмотрите моё портфолио. Я вела кампанию для «Gold-Standard», я вывела три стартапа на международный рынок. Мои работы говорят сами за себя.
Лена протянула руку и взяла папку, которую Марина пододвинула к ней дрожащими пальцами. Она начала медленно перелистывать страницы. В кабинете воцарилась тишина, прерываемая только шелестом плотной бумаги и шумом дождя за окном.
— Технически — безупречно, — произнесла Лена спустя пять минут, которые показались Марине вечностью. — Композиция, свет, понимание целевой аудитории. Всё очень... правильно. Очень дорого. И совершенно мертво.
Марина вскинулась:
— Что значит «мертво»? Это классический люкс!
— Это фасад, Марина, — Лена захлопнула папку. — Ровно такой же, как твой тренч. Красиво снаружи, но внутри нет ни идеи, ни души, ни понимания человека. Ты создаешь картинки для людей, которых презираешь. Ты пытаешься продать мечту о «высшем обществе» тем, кого сама бы не пустила на порог. В «Art-Vision» мы работаем иначе. Мы создаем смыслы. А какой смысл может создать человек, который смеется над мокрой девушкой на остановке только потому, что её носки не соответствуют его представлениям о прекрасном?
Марина почувствовала, как внутри закипает обида, смешанная с отчаянием.
— Легко рассуждать о смыслах, когда ты сидишь в этом кресле и за тобой заезжает личный водитель! — сорвалась она. — А ты попробуй сохранить «душу», когда у тебя долги по квартире, когда ты полгода слышишь «мы вам перезвоним», когда этот тренч — единственное, что отделяет тебя от статуса неудачницы! Да, я цепляюсь за этот фасад, потому что больше у меня ничего не осталось!
Лена замерла. Она внимательно посмотрела на Марину, замечая теперь и чуть дрожащие руки, и те самые потертые манжеты, и лихорадочный блеск в глазах, который бывает только у людей, загнанных в угол.
— У меня тоже ничего не было, когда я начинала это агентство, — тихо сказала Лена. — Только старый компьютер и те самые «грязные ногти», над которыми ты смеялась в художке. Но я не строила фасады. Я рисовала то, что чувствовала.
Лена встала и подошла к панорамному окну. Город внизу казался серым и размытым.
— Знаешь, почему я не выгнала тебя сразу, как только ты вошла? — она обернулась. — Потому что мне нужен человек на проект «Second Chance». Это социальная кампания для фондов помощи людям, потерявшим всё. Нужно показать, что личность важнее обстоятельств. Что под грязным свитером может скрываться талант, а под дорогим пальто — напуганный ребенок.
Марина затаила дыхание. Неужели? Неужели она даст ей шанс после всего?
— Я не дам тебе должность арт-директора, — отрезала Лена, и надежда Марины рухнула. — Твоё эго слишком велико для этой позиции. Оно будет мешать команде. Но я могу предложить тебе место младшего ассистента в креативном отделе. С испытательным сроком три месяца. Зарплата втрое меньше той, на которую ты рассчитывала.
Марина открыла рот, чтобы возмутиться. Младший ассистент? После её-то опыта? Это было унизительно. Это было почти так же больно, как насмешка на остановке.
— И есть еще одно условие, — добавила Лена, и на её губах появилась та самая ироничная улыбка. — В течение всего испытательного срока ты будешь соблюдать наш внутренний «анти-дресс-код». Никаких брендов, никаких лодочек, никаких идеальных пучков. Ты будешь приходить на работу в том, что я буду для тебя выбирать.
Марина застыла.
— Ты... ты хочешь, чтобы я выглядела как...
— Как человек, который не боится быть собой, а не картинкой из журнала, — перебила Лена. — Я хочу разрушить твой фасад, Марина. Потому что только под обломками этого тренча я смогу увидеть, остался ли в тебе тот художник, которым ты была в детстве. Или там действительно только пустота и страх показаться «недостаточно элитной».
— Это издевательство, — прошептала Марина.
— Нет, это терапия, — Лена подошла к столу и нажала кнопку селектора. — Катя, подготовь контракт для младшего ассистента Соколовской. И принеси, пожалуйста, тот пакет из моей гардеробной, который я приготовила для благотворительной ярмарки.
Через минуту на столе лежал пакет. Лена достала из него огромную, кричащую ярко-желтую толстовку с надписью «I'M OKAY» и потертые джинсы с заплатками.
— Твоя униформа на завтра, — сказала Лена, пододвигая одежду Марине. — Жду тебя в девять утра. Без опозданий. И да, Марина... если я увижу на твоем лице хоть тень превосходства по отношению к нашему курьеру или уборщице — ты вылетишь в ту же секунду.
Марина смотрела на желтую ткань так, словно это был ядовитый гад. Весь её мир, выстроенный на жестких правилах стиля и статуса, трещал по швам. Она могла встать, гордо вскинуть голову и уйти в дождь, сохранив свое достоинство и... свою нищету. Или она могла взять этот пакет и шагнуть в неизвестность, где ей придется каждый день сталкиваться со своим главным страхом — быть «некрасивой».
Она медленно протянула руку и коснулась мягкого флиса толстовки.
— Я согласна, — едва слышно произнесла она.
— Хороший выбор, — кивнула Лена. — Посмотрим, насколько тебя хватит. Свободна.
Марина вышла из кабинета, прижимая желтый сверток к груди, как спасательный круг. В приемной на неё с любопытством смотрела секретарша. Марина почувствовала, как краска снова заливает лицо, но на этот раз она не отвернулась. Она прошла мимо, глядя прямо перед собой.
Спустившись в холл, она увидела свое отражение в зеркальной стене. Безупречная, холодная, идеальная.
«Это последний день, когда я тебя вижу», — подумала она, обращаясь к женщине в зеркале.
Выйдя на улицу, Марина не стала раскрывать зонт. Дождь смывал с её лица дорогую косметику, но ей было почти всё равно. В кармане завибрировал телефон — сообщение от хозяйки квартиры: «Марина, завтра крайний срок оплаты, или выселяйтесь».
Она сжала пакет крепче. Завтра ей придется прийти сюда в желтой толстовке и встретиться с насмешливыми взглядами бывших коллег, которые наверняка узнают о её «падении». Но где-то в глубине души, под слоями гордости и паники, шевельнулось забытое чувство. Предвкушение.
Лена Казанцева, та самая «серая мышь», только что дала ей самый жестокий и самый ценный урок в её жизни. И Марина знала: вторая глава их противостояния только начинается.
Утро понедельника встретило Марину не ароматом дорогого парфюма, а кислым запахом страха и дешевого стирального порошка. Перед зеркалом в прихожей стояла женщина, которую она не узнавала. Огромная желтая толстовка с надписью «I’M OKAY» поглотила её хрупкую фигуру, сделав плечи неестественно широкими, а саму Марину — похожей на подростка-переростка, сбежавшего из лагеря для трудных тинейджеров. Потертые джинсы, которые Лена выдала «в нагрузку», сидели мешковато, а вместо привычных лодочек на ногах были старые кеды, найденные в глубине шкафа.
— Ты выглядишь жалко, — прошептала Марина своему отражению. — Ты выглядишь как... Лена Казанцева десять лет назад.
Она трижды тянулась к косметичке, чтобы нарисовать привычные «стрелки», которые служили ей защитой от мира, но каждый раз одергивала руку. Условие Лены было четким: никакой маски. Никакой «брони». Марина собрала волосы в простой, слегка небрежный хвост и вышла из дома, чувствуя себя абсолютно обнаженной. Каждый порыв ветра казался ей насмешкой, а каждый взгляд соседа — приговором.
В метро ей казалось, что на неё смотрят все. Ей хотелось закричать на весь вагон: «У меня в шкафу висит тренч за месячную зарплату! Я знаю всё о золотом сечении и психологии цвета!». Но люди вокруг лишь мельком скользили по ней взглядом, принимая за обычную уставшую горожанку. Это было самым обидным: без своего «фасада» она стала невидимой.
В офисе «Art-Vision» жизнь кипела с восьми утра. Когда Марина вошла в креативный отдел, наступила та самая звенящая тишина, которой она так боялась. Дизайнеры в стильных оправах и ассистентки в минималистичных платьях замерли.
— О, новенькая? — хмыкнул Макс, ведущий иллюстратор, которого Марина знала по профессиональным тусовкам. Он её не узнал. — Нам прислали аниматора для детских праздников или курьера с пиццей?
Марина почувствовала, как к горлу подкатывает ком горячей, горькой обиды. Она стояла в центре опенспейса, яркое желтое пятно на фоне безупречного серого бетона и стекла. Ей хотелось развернуться и бежать, пока она не встретила взгляд Лены.
Лена вышла из своего кабинета. Сегодня на ней был изумрудный костюм свободного кроя, а в руках она держала ту самую мокрую шапку с остановки, которая уже успела высохнуть и теперь выглядела просто как забавный аксессуар.
— Марина, ты вовремя, — Лена окинула её взглядом. В глубине её глаз промелькнуло нечто похожее на искру уважения, скрытую за строгостью. — Твоё рабочее место в углу, рядом с плоттером. Твоя задача на сегодня — разобрать архив «Мёртвых идей» за последние три года. Ищи в них то, что мы не решились выпустить из-за страха показаться «слишком простыми».
— В мусоре? — голос Марины сорвался. — Вы хотите, чтобы я копалась в том, что вы сами отвергли?
— Именно. Потому что иногда мы выбрасываем бриллианты только из-за того, что они не подходят к нашему текущему «дресс-коду». Начинай, Соколовская. И сними это выражение лица — здесь не подиум, здесь кузница.
Весь день Марина провела в окружении пыльных папок и тяжелых коробок. Это было унизительно. Она — человек, который привык давать указания, теперь сидела на полу, разгребая завалы чужих черновиков. Коллеги заказывали дорогую еду, обсуждали тендеры в Милане и смеялись, совершенно не обращая внимания на «желтое пятно» в углу.
К пяти часам вечера глаза Марины слезились от пыли. Она листала папку с пометкой «Проект 404. Слишком человечно». И вдруг её пальцы замерли.
Это был карандашный рисунок на пожелтевшем листе. Две руки, тянущиеся друг к другу сквозь густую колючую проволоку. Но если присмотреться, проволока была нарисована тонкими, едва заметными линиями, похожими на трещины в старом зеркале — как будто её можно было просто смахнуть, если набраться смелости. Под рисунком стояла подпись: «Л. К. 2015».
Марина долго смотрела на этот эскиз. В нём было столько боли, надежды и той самой «души», о которой говорила Лена на остановке. Это было не про дизайн. Это было про то, как мы сами строим вокруг себя тюрьмы из ожиданий, страхов и дорогих вещей, чтобы никто не увидел, как нам страшно.
— Это мой первый провальный проект, — раздался тихий голос за спиной.
Марина вздрогнула. Лена стояла рядом, сложив руки на груди.
— Я пыталась предложить его крупному банку для благотворительной кампании. Они рассмеялись мне в лицо. Сказали, что это «грязно» и «не статусно». Им нужны были золотые слитки, счастливые люди в идеальных костюмах и улыбки, отбеленные в фотошопе.
Марина подняла голову. Впервые за много лет она смотрела на Лену не как на конкурентку или «серую мышь», а как на человека.
— Они ошиблись, — хрипло произнесла Марина. — Золотые слитки не заставляют сердце биться. Они только напоминают о том, чего у тебя нет. А этот рисунок... он заставляет меня чувствовать себя виноватой за то, что я столько лет верила в проволоку.
Лена присела на край стола. В кабинете стало тихо, рабочий день подходил к концу, и офис медленно погружался в сумерки.
— Знаешь, Марина, я ведь действительно не хотела тебя унижать этой толстовкой. Я хотела, чтобы ты вспомнила, каково это — когда на тебя не смотрят как на богиню стиля. Чтобы ты почувствовала вкус пренебрежения, который ты сама так щедро раздавала другим. Ты ведь в художественной школе была гением акварели. Твои работы были полны света. А потом ты надела этот тренч и превратилась в манекен.
— Броня защищает от боли, — Марина сжала край грубой желтой ткани. — Когда у тебя ничего нет, кроме внешнего вида, ты держишься за него как за последний патрон.
— Но броня не пропускает и свет, — мягко ответила Лена. — Я хочу запустить проект «Second Chance». Это кампания о людях, которые потеряли всё, но сохранили себя. И я хочу, чтобы ты стала его ведущим креатором. Не ассистентом, Марина. Настоящим автором.
Марина замерла. Её сердце пропустило удар.
— Ты... ты доверяешь мне такой проект после всего, что я наговорила?
— Я доверяю той девочке, которая сейчас сидит в пыли в желтой толстовке и плачет над моим старым рисунком. А той женщине с остановки я бы даже кофе подать не доверила.
Лена встала и подошла к окну. Город внизу сиял миллионами огней.
— Одно условие. На время проекта — никаких «дорого-богато». Ты будешь работать в поле. Ты будешь общаться с людьми в ночлежках, в больницах, на вокзалах. Ты должна увидеть мир без фильтров Инстаграма. Ты готова быть «несовершенной»?
Марина посмотрела на свои руки, испачканные графитом и пылью. Она вспомнила свой пустой холодильник, неоплаченные счета и ту пустоту, которая зияла в её душе каждое утро, когда она рисовала идеальные стрелки на глазах.
— Я согласна, — Марина встала, распрямляя плечи. Желтая толстовка больше не казалась ей тяжелой. Она казалась теплой. — Только, Лена... эти джинсы... они действительно ужасны.
Лена рассмеялась — искренне, без тени иронии.
— Завтра пойдем и купим тебе «рабочий гардероб». Но выбирать буду я. И готовься: там будет много странных цветов.
Когда Марина выходила из офиса, она встретила на пороге того самого Макса, который утром принял её за курьера.
— Слушай, — он замялся, глядя на неё уже по-другому. — Я не сразу понял, кто ты. Извини за утреннее. Лена сказала, ты берешь «Second Chance»? Сильный выбор. Желтый тебе идет, кстати. Бодрит.
Марина улыбнулась. Не высокомерно, а просто и открыто.
— Спасибо, Макс. Меня тоже бодрит.
Она шла к метро мимо той самой остановки «Проспект Мира». Дождь снова начал накрапывать, но она не стала накрывать голову капюшоном. Она увидела свое отражение в витрине — яркое, желтое, нелепое и абсолютно живое.
В кармане завибрировал телефон. СМС от хозяйки квартиры: «Марина, я видела тебя сегодня из окна автобуса. Не узнала сразу. Ты какая-то... другая. Ладно, живи пока, отдашь с первой зарплаты. Вижу, ты за ум взялась».
Марина присела на скамейку на остановке — ту самую, где три дня назад она презирала Лену. Рядом сел какой-то старик в потрепанном пальто. Он посмотрел на её яркую толстовку и улыбнулся беззубым ртом.
— Хороший цвет, дочка. Солнечный. Сразу жить хочется.
— Мне тоже, — ответила Марина и впервые за много лет почувствовала, что она на своем месте.
Через полгода кампания «Second Chance» стала сенсацией. Фотовыставка в центре города собрала тысячи людей. На главном постере не было моделей. Там была сама Марина — в той самой желтой толстовке, сидящая на полу в окружении эскизов, с растрепанными волосами и абсолютно счастливым лицом. Подпись гласила: «Твой статус — это то, что ты создаешь, а не то, что ты носишь».
В день закрытия выставки Марина и Лена стояли на веранде кафе. На Марине был стильный, но простой синий комбинезон и — к удивлению всех — носки с авокадо.
— Знаешь, — сказала Марина, помешивая чай. — Я до сих пор храню тот песочный тренч.
— Зачем? — улыбнулась Лена.
— Иногда надеваю его перед зеркалом. Чтобы помнить, какой я была... и как легко снова превратиться в манекен, если перестанешь замечать людей вокруг.
Лена кивнула и подняла свой бокал.
— За тех, кто не боится испачкать руки краской.
Они чокнулись, и в этот момент мимо них прошла девушка — безупречно одетая, в туфлях-лодочках, с презрительно поджатыми губами. Она мельком взглянула на их столик, задержалась на носках Марины и едва слышно фыркнула: «Ну и безвкусица».
Марина и Лена переглянулись и одновременно расхохотались так громко, что прохожая вздрогнула и ускорила шаг. Они знали то, чего она еще не понимала: мода проходит, а желтая толстовка, подаренная бывшим врагом, может согреть душу на всю оставшуюся жизнь.
