Аромат тушеной курицы с картошкой, обычно такой домашний и уютный, сегодня висел в воздухе тяжелым и ненужным запахом. Татьяна молча убрала со стола тарелки, почти полные. Андрей, ее муж, сидел напротив, уткнувшись в экран телефона, но по напряженным пальцам и неподвижному взгляду было видно — он не читал новости, он просто ждал. Ждал, когда она заговорит. Ждал объяснений.
Мама Андрея, Лидия Петровна, уже ушла к себе в комнату с чашкой чая, бросив на стол фразу: «Ужин скучный какой-то, недосоленный». Восьмилетняя Катя, их дочь, тихо копошилась у аквариума, стараясь быть незаметной. Она давно научилась чувствовать грозу в воздухе семейных обедов.
Татьяна глубоко вздохнула, вытерла руки полотенцем и села на свой стул. Звук был громким в тишине кухни.
— Андрей, нам нужно поговорить.
Он медленно поднял на нее глаза. В них не было вопроса, было только усталое ожидание.
— Я сегодня заблокировала карту. Ту, дополнительную, что была привязана к нашему общему счету.
Тишина стала абсолютной. Даже Катя замерла у аквариума.
— Какую карту? — голос Андрея был ровным, слишком ровным.
— Карту, которую мы дали Светлане. Чтобы она могла купить продукты маме, если что. Эту карту.
Андрей отодвинул стул. Скрип ножек по полу прозвучал как выстрел.
— Ты что сделала?
— Я сказала. Заблокировала. В приложении. Это заняло тридцать секунд.
Он встал, и его тень накрыла весь стол. Его лицо, обычно доброе и спокойное, исказила гримаса недоверия и гнева.
— Как ты посмела? — его голос набирал громкость, с каждым словом становясь все выше и резче. — Как ты посмела моей сестре карту заблокировать? Без предупреждения? Без разговора со мной?
— С тобой разговор был год назад, когда мы ее заводили! — Татьяна тоже встала, ее собственное терпение, копившееся месяцами, рвалось наружу. — И говорили мы тогда, что это на экстренный случай! На лекарства маме или на самые необходимые продукты, если свои деньги у Светы кончатся!
— А ты что, контролируешь каждый ее поход в магазин? Ты ей не доверяешь?
— Доверие здесь ни при чем! — Татьяна ткнула пальцем в свой телефон, лежащий на столе. — Здесь при чем факты! Я вижу выписки, Андрей! Каждый месяц! И это не «необходимые продукты»!
Дверь из комнаты Лидии Петровны приоткрылась, но никто этого не заметил.
— И что ты там увидела, бухгалтер? — ядовито бросил Андрей. — Посчитала каждую копеечку? Решила, что моя сестра жирует на наши кровные?
— Да! Именно так и решила! Потому что это правда! Пока мы с тобой откладываем на новую машину, потому что твоя разваливается, пока я считаю, хватит ли нам после оплаты ипотеки, коммуналки и секций для Кати на нормальный отдых, твоя сестра платит этой картой в салонах красоты, в ресторанах и черт знает где еще!
Андрей отшатнулся, будто ударили. Его уверенность дала трещину.
— Не может быть… Света сказала…
— Света тебе много чего сказала! А ты веришь. Ты всегда веришь им, а не мне!
В этот момент в квартире раздался резкий, яростный звонок в дверь. Три длинных, нажимаемых с остервенением.
Оба вздрогнули. Андрей, не отрывая взгляда от Тани, пошел открывать.
В дверях, задыхаясь, с растрепанными волосами и дикими глазами, стояла Светлана. Она влетела в прихожую, не снимая сапог.
— Андрей! Ты представляешь, что твоя жена вытворяет? Я сегодня в «Перекрестке»! Полную корзину набрала! Подхожу к кассе, а эта твоя… эта твоя карта не идет! Отказано! При всех! Кассирша смотрит, люди сзади в очереди вздыхают! Я позорище на всю округу устроила! Из-за нее!
Она указала пальцем на Татьяну, появившуюся в дверном проеме кухни. Ее палец дрожал от бешенства.
— Я хотела купить маме лекарства! И продукты! Что ты себе позволяешь?
— Какие лекарства, Света? — спокойно, слишком спокойно спросила Татьяна. — «Виагра» для твоего бывшего мужа — это лекарство для моей свекрови? Или шампанское в ресторане «Париж» — это тоже продукт первой необходимости?
Светлана замерла на секунду, ее глаза метнулись к брату, ища поддержки. Но он стоял, опустив голову, сжав кулаки.
— Ты… ты следишь за мной? Это беззаконие! Это моя личная жизнь!
— Тратя наши общие деньги, ты сделала эту жизнь нашей общей проблемой! — голос Татьяны наконец сорвался, в нем послышались слезы гнева и обиды. — Хватит. Хватит кормить тебя и твоего тунеядца-мужчину! Хватит позволять тебе позорить нас!
— Как ты смеешь так говорить? — взвизгнула Светлана. — Я тебе не чужая! Я семья! Андрей, ты слышишь, что она говорит про твою семью? Решила нас опозорить при всех? Решила показать, какая она здесь хозяйка?
Лидия Петровна вышла из комнаты. На ее лице были слезы.
— Дети, перестаньте… Таня, дорогая, может, ты зря? Света же не со зла… Она просто нерасчетливая…
— Не со зла? — Татьяна обернулась к свекрови. — Мама, вы знали? Вы знали, на что она тратит эти деньги?
Лидия Петровна опустила глаза.
Андрей, разрываемый на части, закричал, заглушая всех:
— Все! Замолчите! Все! — Он тяжело дышал. — Таня, разблокируй карту. Сейчас же. Это мое решение. Моя сестра. Мы во всем разберемся потом, но не таким позорным способом!
В его глазах стояла мольба, но за ней — приказ. Приказ, который он отдавал ей впервые за десять лет брака.
Татьяна смотрела на него, и что-то внутри нее окончательно разбивалось, замерзая в осколках ледяного равнодушия.
— Нет.
Это слово повисло в воздухе маленьким, твердым камнем.
— Что? — не понял Андрей.
— Я сказала — нет. Я не буду это разблокировать. Никогда. Решение принято. Если тебе так важно обеспечивать взрослую, здоровую и работоспособную сестру — обеспечивай из своей личной зарплаты. А наш общий бюджет, бюджет этой семьи, куда входит и благополучие нашей дочери, с сегодняшнего дня закрыт для твоей родни.
Светлана завизжала, что-то про жадность, про злую и расчетливую невестку, которая хочет оставить старую мать без куска хлеба. Лидия Петровна плакала, причитая: «Что ж вы делаете-то, родные мои…»
Андрей смотрел на Татьяну, как на чужую. В его взгляде был не только гнев, но и неподдельный ужас от того, что привычный мир, где он был сыном, братом и мужем одновременно, рухнул в одно мгновение.
И тогда из гостиной, тихо, неслышно подкравшись, появилась Катя. Ее большое испуганное лицо было бледным. Она посмотрела на отца, стоящего в напряженной позе, на плачущую бабушку, на тетю Свету с искаженным злобой лицом и на маму, которая была похожа на статую — прямая, неподвижная и холодная.
Она подошла совсем близко, и ее тоненький голосок прорезал шум скандала, как лезвие:
— Папа… Мама… Мы разводимся?
Вопрос повис в воздухе, страшный, детский и невероятно взрослый одновременно. И у Андрея не нашлось на него ответа. Он просто отвернулся и, грубо отодвинув сестру, вышел в прихожую, громко хлопнув дверью в свою маленькую комнату-кабинет.
Светлана, фыркнув, потянула за руку мать.
— Пойдем, мам. Оставим царицу одну. Пусть властвует в своем королевстве.
Татьяна не шевелилась. Она смотрела на Катю, которая не плакала, а просто смотрела на нее широко открытыми глазами, полными немого вопроса и страха.
И только когда дверь в комнату свекрови закрылась, а в квартире воцарилась гробовая, звенящая тишина, Татьяна медленно опустилась на стул, обхватила голову руками и тихо, беззвучно, зарыдала, в сотый раз спрашивая себя, как все дошло до этой точки кипения, переступить которую уже не было возможности.
Тишина после скандала была особенной. Она не была пустой или мирной. Она была густой, вязкой, как сироп, и звенела в ушах отзвуками недавних криков. Татьяна сидела за кухонным столом, обхватив голову руками, и слушала этот звон. Слезы высохли сами собой, не принеся облегчения, оставив после лишь стянутость кожи на щеках и холодную пустоту внутри.
Она подняла голову. Кухня, еще час назад бывшая местом для семейных ужинов, казалась ей вдруг чужой и неуютной. Потухшая плита, немытая сковорода в раковине, две чашки с недопитым чаем. Андрей ушел в свой кабинет и не выходил. Из комнаты свекрови доносился приглушенный звук телевизора. Светлана, видимо, ушла, хлопнув входной дверью с такой силой, что задрожали стекла в серванте.
И Катя… Катя сидела в гостиной на краешке дивана, обняв колени, и смотрела в темный экран телевизора. Она не плакала. Она просто сидела, маленькая и беззащитная, и это зрелище разрывало Татьяне сердце на части.
— Катюш… — начала она, но голос сорвался.
Девочка вздрогнула и посмотрела на нее. В ее глазах был не детский испуг, а взрослая, тяжелая тревога.
— Мама, вы с папой… правда?
Татьяна встала, подошла и опустилась рядом с ней на колени, взяв ее холодные ручки в свои.
— Нет, солнышко, нет. Мы с папой… мы очень сильно поссорились. Взрослые иногда так ссорятся, очень громко и глупо. Но это не значит, что мы разводимся. Папа сейчас просто очень зол на маму. И мама… мама очень устала.
— Тетя Света плохая, — тихо, но четко сказала Катя. — Она всегда кричит. И берет твою косметику без спроса, когда приходит. Я видела.
Эти простые слова стали последней каплей. Даже ребенок видел то, что Андрей отказывался замечать годами.
— Иди спать, родная. Все будет хорошо. Я обещаю.
Уложив Катю, долго сидя с ней, пока ее дыхание не стало ровным и глубоким, Татьяна вернулась на кухню. Чувство опустошенности сменилось чем-то другим. Чем-то острым, холодным и цепким. Это была ярость. Но не истеричная, а сконцентрированная, словно лезвие.
Ее взгляд упал на телефон, все еще лежащий на столе. Экран погас. Она взяла его в руки, и пальцы сами нашли иконку мобильного банка. Она ввел пароль — дату рождения Кати.
Первым делом она окончательно, через службу поддержки, деактивировала ту злополучную дополнительную карту, убедившись, что статус сменился на «Заблокирована навсегда». Миг удовлетворения был коротким. Потом она открыла историю операций по их общему счету.
И начала листать. Месяц за месяцем.
Сначала она просто смотрела на цифры, пытаясь успокоить дрожь в пальцах. Потом взяла со стола блокнот и ручку, которые всегда лежали тут для списков покупок. На чистой странице она вывела: «Анализ. Карта Светланы».
Она стала выписывать. Не все подряд, а только те платежи, которые резали глаз. Те, что не были похожи на продукты из «Пятерочки» или лекарства из «Аптеки №1».
Февраль. Платеж в салон красоты «Эстэль» — 8500 рублей. Датирован 14 февраля. Днем ранее Татьяна в этом же банковском приложении откладывала 3000 рублей на летние туфли Кате, потому что старые стали малы. Откладывала с мыслью: «Может, в следующем месяце».
Март. Несколько платежей в кафе и рестораны, включая тот самый «Париж». Сумма за месяц — около 15 000. В тот самый март Андрей сказал, что не может съездить с Катей в аквапарк в соседний город, потому что «надо платить за техосмотр машины, и денег в обрез».
Апрель. Крупный платеж в 12 000 рублей на каком-то развлекательном сайте. Он прошел с пометкой «Онлайн-игры». Татьяна сжала губы. В апреле у Лидии Петровны разболелась спина, и Татьяна покупала ей пластыри и мазь за свои, личные, отложенные «на мелочи» деньги.
Листала дальше. Май, июнь, июль… Картина вырисовывалась четкая, неумолимая, как бухгалтерский отчет, предвещающий банкротство. Это не были случайные траты. Это была система. Система комфортной жизни Светланы за их счет.
Но самое горькое ждало ее в августе. Она увидела платеж, который сначала не поняла. Крупная сумма, 40 000 рублей, снятая наличными в отделении банка. Дата… Сердце Татьяны упало. Это было число, которое она хорошо помнила. Накануне вечером Андрей пришел домой усталый и озабоченный.
— Тань, — сказал он тогда. — Машине капитальный ремонт нужен, иначе встанет. Придется кредит маленький взять. Потребительский. На работе одобрили справку.
Она тогда переживала, уговаривала поискать другие варианты, но он был непреклонен. «Иначе до зимы не дотянем».
И вот он — факт. 40 000 рублей. Сняты наличными Светланой в тот самый день, когда Андрей оформил кредит «на ремонт машины». Случайность? Слишком уж идеальная.
Татьяна откинулась на спинку стула. В глазах потемнело. Все ее подозрения, вся интуиция, которую она годами гнала от себя, называя себя меркантильной и подозрительной, оказались правдой. Худшей правдой. Муж не просто закрывал глаза на мотовство сестры. Он… финансировал его? Сознательно? Брал кредиты, чтобы его взрослая сестра могла ходить в рестораны?
Она подошла к старому домашнему компьютеру, включила его. Пока он гудел и загружался, она собрала все бумажные чеки и выписки, которые хранила в конверте «На налоги» — она была бухгалтером и привыкла к порядку в документах. Там были распечатанные отчеты из банка за прошлые кварталы.
Она открыла таблицу на компьютере. Ее профессиональные навыки взяли верх над эмоциями. Пальцы сами застучали по клавишам. Столбцы: Дата, Сумма, Место/Назначение платежа, Примечание.
Она вносила данные методично, превращая боль в цифры, обиду — в колонки и строки. С каждой внесенной строчкой холод внутри нее крепчал. Полтора года. Она насчитала полтора года активного пользования этой картой.
Итоговая сумма заставила ее breath перехватить. Она несколько раз пересчитала. Цифра не менялась. Она была чуть больше, чем их ежемесячный платеж по ипотеке. Чуть больше, чем стоила путевка в Крым, на которую они копили два года и так и не собрали.
Она отправила таблицу на печать. Принтер зажужжал, начал выплевывать листы.
Татьяна взяла первый теплый лист. «Отчет о предательстве», — мелькнуло у нее в голове. Нет, не о предательстве. О глупости. О ее слепоте. О его слабости.
Она собрала все листы в аккуратную стопку, скрепила скрепкой. Потом взяла блокнот, где были ее выписки от руки, и красной ручкой вывела внизу итоговую цифру. Она обвела ее несколько раз, так, что бумага едва не порвалась.
Закончив, она подошла к окну. На улице была глубокая ночь. В их окне горел свет, одинокий и яркий в спящем доме.
Она знала, что сейчас нужно идти к Андрею. Стучать в эту дубовую дверь кабинета, в которую он захлопнулся. Бросить эту пачку бумаг ему на стол и требовать объяснений. Кричать. Плакать.
Но она не сделала этого. Вся энергия, вся ярость, все слезы будто преобразовались в эту стопку распечаток. Они стали оружием. И оружие не стоит применять сгоряча, ночью, на эмоциях. Его нужно приберечь. Прицелиться.
Она аккуратно положила «отчет» в свою рабочую папку и поставила ее на полку, где лежали документы на квартиру и свидетельство о рождении Кати. Рядом с самым важным.
Потом выключила компьютер и свет на кухне. В квартире было темно и тихо. Она прошла в спальню. Их с Андреем спальню. Кровать была большой, широкой. Она легла на самый край, повернувшись спиной к пустой половине.
За стеной, в своей комнате, тихо спала ее дочь. За другой стеной, в кабинете, сидел или тоже лежал без сна человек, который был ее мужем. А где-то в городе, наверное, в своей квартире, которую они с Андреем помогали оплачивать все эти годы, спала его сестра. И всем, кроме Кати, вероятно, спалось спокойно.
Татьяна смотрела в темноту широко открытыми глазами. Горячие, сухие, в них не было слез. Была только твердая, ледяная решимость. Игра в счастливую семью, терпящую наглую родню, закончилась. Сегодня. Сейчас. В этой тишине.
Она накрылась одеялом с головой, но не чтобы плакать, а чтобы окончательно отгородиться от этого мира, который оказался таким обманчивым. Завтра начнется война. Холодная, расчетливая и бескомпромиссная. А пока ей нужно было набраться сил. Хотя бы на пару часов забыться сном.
Но сон не приходил. Перед глазами, как на экране, мелькали цифры. Красные, живые. Сорок тысяч. Кредит. Ресторан. Туфли для Кати. Пластырь для свекрови. И лицо мужа, кричащее: «Как ты посмела?!»
Она посмела. И теперь не остановится.
Утро пришло серое и нерешительное, пробиваясь сквозь плотные занавески спальни. Татьяна открыла глаза и сразу поняла, что почти не спала. Голова была тяжелой, мысли — вязкими, но под этим слоем усталости пульсировала та же холодная, четкая решимость, что пришла ночью. Вторая половина кровати была пуста, одеяло не смято. Андрей так и не пришел.
Она встала, надела халат и тихо вышла в коридор. Дверь в кабинет была приоткрыта. Заглянув, она увидела, что он спал тут, неловко устроившись на старом кожаном диване, сбросив с ног только туфли. Он выглядел постаревшим и очень беззащитным во сне. На секунду сердце дрогнуло, жалея его. Но тут же вспомнилась цифра — сорок тысяч. И снимок наличных в день кредита. И туфли Кати. Сердце снова затянуло ледяной плен.
Она закрыла дверь и пошла на кухню готовить завтрак. Действовала на автомате: поставила чайник, достала хлопья, сыр, хлеб. Нужно было кормить ребенка. Нужно было вести обычную жизнь. Это было ее новое оружие — нормальность.
Первой вышла Лидия Петровна. Она прошла на кухню молча, села на свой стул у окна и уставилась в стекло, демонстративно не глядя на невестку. Воздух между ними сгустился, стал почти осязаемым.
— Доброе утро, — ровно сказала Татьяна, ставя перед ней чашку чая.
— Доброе оно не бывает после таких ночных концертов, — буркнула свекровь, не отворачиваясь от окна. — Сердце всю ночь кололо. Думала, скорую вызывать придется.
Татьяна ничего не ответила. Она знала эти манипуляции. Раньше они работали, вызывая чувство вины. Теперь — нет.
Вскоре пришла Катя, тихая и послушная. Она молча села за стол, молча стала есть хлопья.
— Как спалось, солнышко? — спросила Татьяна, гладя ее по голове.
— Нормально, — односложно ответила девочка, не поднимая глаз. Она явно слышала или чувствовала напряжение, исходящее от взрослых.
В этот момент на кухню вышел Андрей. Он был бледным, помятым, в той же вчерашней одежде. Он избегал смотреть на Татьяну. Прошел к раковине, умылся, грубо провел мокрыми руками по лицу.
— Пап, доброе утро, — тихо сказала Катя.
Он вздрогнул, обернулся, и его лицо на мгновение смягчилось.
— Доброе, зайка.
Он сел за стол. Татьяна молча поставила перед ним чашку и тарелку. Он кивнул, не глядя. Завтрак прошел в гнетущей тишине, нарушаемой лишь звоном ложек. Катя доела первой и попросилась в свою комнату.
Как только дверь в детскую закрылась, Андрей поднял глаза на жену. В них читалась усталость и какое-то потерянное упрямство.
— Таня, нам нужно поговорить. Без истерик.
— Я никогда не истерила, — холодно ответила она. — Констатирую факты. Они у меня в папке. Хочешь увидеть?
— Я не о фактах! — он повысил голос, но сразу осекся, кинув взгляд в сторону комнаты Кати. — Я о том, как ты все сделала! Устроив позор на весь дом! Мать чуть с инфарктом не слегла!
— Андрей, не надо, — вступила Лидия Петровна, всхлипывая. — Не ругайтесь из-за меня. Я, старая, сама виновата. Мешаю вам жить…
— Мама, ты тут ни при чем! — резко оборвал ее Андрей, и Татьяна впервые увидела, как он раздражен не только ею, но и этими вечными причитаниями. Он снова повернулся к жене. — Ладно. Карту ты заблокировала. Дело сделано. Но нужно же как-то решать вопрос дальше! Света в истерике, мама в слезах… Мы что, в осаде теперь будем сидеть?
— Вопрос решен, — сказала Татьяна, отпивая чай. Она говорила тихо, но очень четко. — Карта уничтожена. Счет для твоей сестры закрыт. С сегодняшнего дня все общие траты мы согласовываем. Если у тебя есть желание и возможность помогать Светлане финансово — помогай из своей зарплаты. После того как внесешь свою половину в общий бюджет на ипотеку, коммуналку, еду, занятия для Кати и необходимые вещи. Что останется — твое.
— Это что за ультиматумы?! — он вскочил.
— Это не ультиматум. Это правила выживания нашей семьи, которые я устанавливаю, поскольку ты этого не сделал. Хочешь оспорить? Давай сядем прямо сейчас, откроем общий бюджет, и ты мне покажешь, откуда мы могли полтора года финансировать рестораны и салоны красоты для твоей сестры, не отказывая себе ни в чем? Покажешь?
Андрей молчал. Его взгляд бегал по сторонам, не находя точки опоры. Он не мог показать. Он и сам, видимо, не знал всего масштаба.
— Я… я поговорю с ней. Она все вернет, — глухо пробормотал он.
— Прекрасно. Я составлю расписку. С графиком платежей. Юридически грамотную. Пусть подписывает.
— Ты с ума сошла? Родной сестре расписку? Это же унижение!
— Нет, — перебила его Татьяна. — Это единственное, что у меня осталось вместо доверия. Расписка или разговор в суде. Выбирай.
Она встала, отнесла свою чашку в раковину.
— Мне сегодня нужно в банк, чтобы уладить формальности с картой. И к юристу, чтобы составить ту самую расписку. Пока я отсутствую, прошу тебя обеспечить нашей дочери нормальный день. Без скандалов, без слез и без визитов твоей сестры.
Она вышла из кухни, оставив его стоять посреди комнаты с разинутым ртом и мать, тихо плачущую в платочек.
В банке было прохладно и официально. Татьяна взяла талон электронной очереди и села в пластиковое кресло, сжимая в руках папку с документами. Ей нужно было окончательно закрыть все вопросы с дополнительной картой и получить письменные выписки со всеми операциями, заверенные печатью. Для юриста, для возможного суда.
Когда ее номер высветился на табло, она подошла к окну. Молодая сотрудница, изучив паспорт и заявление, принялась работать за компьютером.
— Да, карта заблокирована по вашей инициативе вчера вечером. Окончательно деактивируем. Все верно. Распечатаем историю операций за период действия. Подождите минутку.
Она отправила что-то на печать и пока ждала, ее взгляд случайно скользнул по экрану. Вдруг она слегка нахмурилась.
— Извините, уточню… Вам выписку только по этой карте? Или по счету в целом? У вас тут было еще одно интересное совпадение в день деактивации…
— Какое? — насторожилась Татьяна.
— Ну, смотрите, — девушка чуть повернула монитор, понизив голос. — Карта деактивирована вами в 19:48. А буквально через час, в 20:51, с этого же счета была сделана попытка снять крупную сумму через банкомат. Но карта уже не работала, операция отклонена. Просто любопытно, что кто-то попытался это сделать практически сразу после вашей блокировки.
Ледяная волна прокатилась по спине Татьяны.
— Сумма? Можно узнать сумму попытки?
Девушка щелкнула мышкой.
— Сорок тысяч рублей.
Мир вокруг на секунду поплыл. Сорок тысяч. Та же сумма, что была снята наличными в день кредита. Светлана не просто пользовалась картой. Она знала баланс. Она мониторила счет. И когда карта легла, она бросилась к банкомату, чтобы выцепить последнее. Как крыса, чувствующая, что корабль тонет.
— Это… это очень важно, — с трудом выдавила Татьяна. — Можно ли как-то зафиксировать этот факт? Что была такая попытка?
— В истории операций по счету это будет видно как отклоненная транзакция, — кивнула сотрудница. — Я включу в выписку. И… знаете, — она совсем сбавила голос, — если у вас в семье такие проблемы, будьте осторожны. У меня на прошлой работе была клиентка, так у нее муж брал кредиты, а сестра их тут же снимала. Пока не разорились вконец.
Она протянула Татьяне стопку свежих, пахнущих краской распечаток с синими печатями. Татьяна взяла их дрожащими руками. Каждый лист казался ей теперь не просто бумагой, а уликой.
— Спасибо вам большое. Огромное спасибо.
— Не за что. Берегите себя.
Выйдя из банка на холодный, продуваемый ветром улицы, Татьяна прислонилась к стене. Она пыталась отдышаться. Теперь она знала наверняка. Это был сговор. Или, на худой конец, потрясающее, циничное совпадение. Светлана выжимала из них все до последней капли, зная, что брат ее прикроет. А Андрей… Что Андрей? Глупец? Соучастник?
Она зашла в ближайшее кафе, заказала крепкий кофе и, достав телефон, стала искать контакты юристов, специализирующихся на семейном и финансовом праве. Ей нужен был профессионал, который объяснит ей все риски и возможности. Как заставить вернуть деньги. Как защитить их общее имущество. Как… как подготовиться к худшему.
Когда она вернулась домой, было уже ближе к вечеру. В прихожей висело пальто Андрея — он был дома. В квартире царила тишина, но какая-то напряженная. Она разделась и прошла на кухню. Там за столом сидела Лидия Петровна. Она ждала.
— Вернулась? — спросила свекровь без предисловий. Ее голос был сухим и колючим.
— Да.
— Андрей ушел. К Свете. Мириться, наверное. После вашего разговора он как с цепи сорвался.
— Это его право.
— Его право? — свекровь встала, и ее лицо исказила обида. — Его право — помогать родной сестре и старой матери? А твое право — все это разрушить? Ты знаешь, что Света без работы? Что у нее долги? Ты думаешь только о своих деньгах!
— Я думаю о своей семье, — спокойно ответила Татьяна. — О своей дочери. Деньги, которые Светлана пропивала и проигрывала в интернете, — это деньги с тарелки Кати. С ее будущего.
— Твоя дочь! — вдруг выкрикнула Лидия Петровна, и в ее глазах вспыхнула давняя, тлеющая злоба. — Всегда вот этим ты ставила нам в укор! Своей святой жертвенностью! Взяла чужого ребенка, а теперь всем показываешь, какая ты благодетельница! А своих-то родить не смогла! Своих нет!
Воздух вырвался из Татьяны легких, словно от удара. Она физически отступила на шаг, опершись о дверной косяк. Эти слова, произнесенные вслух, прозвучали страшнее любого крика о деньгах.
— Что… что ты сказала? — еле слышно прошептала она.
— Правду! — уже не сдерживаясь, шипела свекровь. — Ты всегда чужая здесь была! И эта девочка — чужая! Крови нашей в ней нет! А ты ее нашим носом трешь, как флаг какой! И теперь из-за этой чужой крови нашу семью, нашу родную кровь растаптываешь! Думаешь, Андрей тебе простит, что ты его сестру опозорила? Никогда! Он с нами! Он наш!
Татьяна смотрела на рыдающую теперь уже от собственной ненависти старуху и не чувствовала ничего. Ни боли, ни гнева. Только вакуум. Бездонную, всепоглощающую пустоту. Все эти годы она пыталась быть своей. Терпела, помогала, ухаживала. И для них она навсегда оставалась чужой, бесплодной женщиной с чужим ребенком.
Она медленно выпрямилась. Голос ее звучал призрачно-ровно, без единой дрожи.
— Вы правы, Лидия Петровна. Катя — моя дочь. Только моя. И мой дом — это там, где она. А здесь… здесь я, видимо, действительно чужая. Спасибо, что наконец-то это сказали.
Она развернулась и пошла в комнату к Кате. Ей нужно было обнять своего ребенка. Единственного родного человека в этом враждебном доме. А потом думать. Думать, как жить дальше. Потому что точка невозврата была только что пройдена. И не из-за денег. Из-за слов, которые уже нельзя было забыть.
Тишина в детской комнате была густой и хрупкой, как тонкий лед. Татьяна стояла у двери, прислонившись лбом к прохладной поверхности, и пыталась отдышаться. Слова свекрови жгли изнутри, оставляя после себя не боль, а странное, щемящее онемение. «Чужая». Это слово эхом отдавалось в пустоте, которая теперь разверзлась внутри нее вместо прежней уверенности.
Она сделала глубокий вдох, выдох и мягко толкнула дверь.
Катя сидела на ковре, окруженная куклами, но не играла. Она просто перебирала их платья, и ее лицо было серьезным и сосредоточенным. Она взглянула на маму, и Татьяна увидела в ее глазах немой вопрос.
— Мама, ты плачешь?
Татьяна провела рукой по щеке. Щека была сухой.
— Нет, солнышко. Просто… очень устала.
Она подошла и опустилась рядом с дочерью на ковер, обняв ее за плечи. Тело девочки было напряжено.
— Бабушка опять кричала? — тихо спросила Катя, уткнувшись носом в мамину кофту.
— Бабушка… бабушка просто очень расстроена. И говорит вещи, которые не стоит говорить. Никогда. Ты помнишь самое главное: ты — моя дочь. Самая родная. И наш дом — там, где мы с тобой. Всегда.
— А папа? — прошептала Катя. — Папа тоже наш?
Этот вопрос застрял в горце у Татьяны. Она крепче прижала к себе дочь.
— Папа… папа сейчас запутался. Он любит нас. Но он любит и свою маму, и сестру. И ему очень тяжело выбирать. Но нам с тобой нужно быть сильными. Друг за друга. Хорошо?
Катя кивнула, обвивая шею мамы тонкими ручками. Они сидели так молча несколько минут, и постепенно напряжение в маленьком теле начало уходить. Татьяна закрыла глаза, вдыхая детский запах шампуня и безграничного доверия. Это давало силы. Единственная сила, которая у нее сейчас была.
Когда в квартире хлопнула входная дверь, они обе вздрогнули. Послышались тяжелые, неуверенные шаги. Андрей вернулся.
Татьяна поцеловала Катю в макушку.
— Посиди тут, ладно? Я поговорю с папой.
Она вышла в коридор. Андрей снимал куртку в прихожей. Его лицо было серым от усталости, под глазами залегли темные тени. Он увидел ее и замер.
— Таня.
— Андрей.
Они стояли друг напротив друга, разделенные двумя метрами коридора и пропастью из обид, предательств и невысказанных слов.
— Где мама? — спросил он, первым отводя взгляд.
— В своей комнате. Лежит. У нее, видимо, после сегодняшнего болит сердце, — голос Татьяны звучал ровно, почти бесстрастно.
— Ты довольна? — в его тоне прозвучала горькая усмешка. — Довела старую женщину?
Татьяна не ответила на эту провокацию. Она скрестила руки на груди, словно защищаясь.
— Ты поговорил с сестрой?
— Поговорил.
— И?
— И ничего! — он всплеснул руками, и в его движении было отчаяние. — Что я должен был сказать? Она рыдала, Таня! Рыдала! Говорит, что ты ее публично унизила, что теперь она не сможет лица показать в своем районе! Что все в магазине на нее смотрели! Что она хотела только маме помочь, а ты ее воровкой выставила!
— А она кто, если не воровка? — тихо спросила Татьяна. — Ты видел выписки? Ты видел, сколько и на что?
— Она все объяснила! — Андрей повысил голос, делая шаг вперед. — Косметика — это подарок подруге на день рождения, она потом деньги собиралась вернуть! В ресторане она была не одна, с ней коллеги были, она вынуждена была платить, чтобы не ударить в грязь лицом! А эти онлайн-платежи… это вообще не она! Это, наверное, мошенники какие-то, карту взломали!
Татьяна слушала этот поток оправданий, и ей становилось физически плохо. Он верил. Он действительно верил в этот бред.
— Коллеги? — переспросила она с ледяным спокойствием. — У нее нет работы, Андрей. Она состоит на бирже труда. Какие коллеги? Или она уже и тебе врет, что работает? А про мошенников — это вообще шедевр. Мошенники, которые целенаправленно платят только в салоны красоты и рестораны? Милые такие мошенники. И самое главное… — она сделала паузу, глядя ему прямо в глаза, — …сорок тысяч. В день, когда ты брал кредит. Это тоже мошенники? И вчерашняя попытка снять сорок тысяч, через час после того, как я карту заблокировала, — тоже они? Они что, в режиме реального времени следят за нашим счетом?
Андрей замер. Его рот приоткрылся. Он пытался что-то сообразить, найти новое оправдание, но слова застряли.
— Какая… попытка?
— Я была сегодня в банке. Получила официальные выписки. После моей блокировки, в 20:51, с нашего счета была попытка снять через банкомат сорок тысяч рублей. Карта уже не работала. Кто это мог быть, Андрей? Я? Ты? Мама? Или все-таки твоя сестра, которая кинулась спасать свои накопленные «продукты»?
Он молчал. Онемев, уставившись в пол. Его мир шатких оправданий давал трещину под тяжестью железобетонных фактов.
— Она… она, наверное, запаниковала, — глухо пробормотал он. — Испугалась, что останется без всего…
— Без всего ЧУЖОГО, Андрей! — не выдержала Татьяна, и ее голос впервые за день сорвался. — Это не ее деньги! Это наши! Твои, мои и Катины! Деньги, на которые мы работаем, которые мы откладываем, на которые мы живем! Она не «паниковала», она грабила нас! И ты ей в этом помогал!
— Я не помогал! — закричал он в ответ. — Я просто… я не знал всего! Ты мне не говорила!
— Я ГОВОРИЛА! — закричала она в ответ, и в ее крике выплеснулись все месяцы молчаливого терпения. — Я тысячу раз намекала! Говорила, что денег нет! Что мы не можем себе позволить! Ты отмахивался, как от назойливой мухи! «Семья должна помогать», «она одна», «маме тяжело»! Я устала быть злой и скупой в твоих глазах, пока твоя сестра разъезжает на наших с Катей горбах! Хватит!
Они стояли, тяжело дыша, как два раненых зверя после схватки. В коридоре запахло войной.
— Что ты хочешь? — наконец спросил он, и в его голосе звучала безвольная покорность.
— Я хочу, чтобы она вернула деньги. Все, что возможно. Я составила список. Он лежит на моем столе. Я хочу, чтобы ты поехал со мной к ней. Сейчас. И чтобы ты потребовал у нее этого. Не просил. Потребовал. Как мужчина. Как глава семьи, которой она нанесла ущерб.
— Ты с ума сошла… — прошептал он. — Мы же скандал на весь дом устроим… Соседи…
— Соседи уже все слышали вчера, когда она здесь орала! — отрезала Татьяна. — Мне плевать на соседей. Мне плевать на ее истерики. Я хочу вернуть то, что у нас украли. Хоть часть. И я хочу, чтобы ты наконец показал, на чьей ты стороне. На стороне жены и дочери. Или на стороне той, которая годами нас обирает и плюет нам в душу. Выбирай.
Она повернулась и пошла в спальню за своей сумкой и папкой с документами. Сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали, но внутри была та самая стальная решимость. Она дошла до точки, где отступать было некуда.
Через пять минут она вышла в прихожую, одетая, с сумкой через плечо. Андрей все еще стоял там, где она его оставила. Он смотрел на нее потерянно.
— Таня… нельзя ли как-то иначе? Я поговорю с ней сам…
— Нет, — просто сказала она. — Или ты едешь со мной сейчас, как мой муж, чтобы защитить интересы нашей семьи. Или я еду одна, а ты остаешься здесь со своей мамой. И это тоже будет твой выбор. И он будет окончательным.
Он зажмурился, провел ладонью по лицу. Это был жест страдающего человека, разрываемого на части. Он искал выход, где не нужно было бы делать выбор, где можно было бы всех примирить. Но такого выхода не было.
— Хорошо, — прошептал он, не открывая глаз. — Поедем.
Они вышли из квартиры, не прощаясь. Лидия Петровна не вышла их провожать. В лифте они стояли молча, глядя на разные стены. Татьяна сжимала в руках папку так крепко, что костяшки пальцев побелели.
Она вела машину. Андрей сидел на пассажирском сиденье, отвернувшись к окну. Город проплывал мимо в вечерних огнях, красивый и равнодушный. Никто в этих окнах не знал, что в этой маленькой машине едут двое людей, которые еще утром были семьей, а сейчас стали противоборствующими сторонами, заключившими шаткое перемирие для одного боя.
— Ты готов? — спросила Татьяна, не глядя на него, когда они уже подъезжали к хрущевке, где жила Светлана.
— Нет, — честно ответил он. — Но я здесь.
Она припарковалась, заглушила двигатель. Наступила тишина, нарушаемая лишь тиканьем остывающего мотора.
— Запомни, — сказала она, все еще глядя вперед через лобовое стекло. — Мы приехали не скандалить. Мы приехали за справедливостью. Ты требуешь объяснений и возврата денег. Я буду показывать документы. Если она начнет истерику — мы разворачиваемся и уезжаем. И следующий шаг — заявление в полицию. Понятно?
Он молча кивнул.
Они вышли из машины. Холодный вечерний воздух обжег легкие. Татьяна взглянула на освещенные окна пятиэтажки. В одном из них, на третьем этаже, горел свет. Там была квартира, которую они с Андреем когда-то помогали оплачивать, чтобы сестре «было где жить после развода».
Они вошли в подъезд. Запах старости, вареной капусты и чего-то затхлого. Андрей медленно, будто ведомый на казнь, поднялся по лестнице. Остановился перед знакомой дверью.
Он посмотрел на Татьяну. В его глазах была мольба — «может, не надо?». Она твердо кивнула — «надо».
Он поднял руку и постучал. Сначала робко, потом увереннее.
Из-за двери донеслись шаги. Загремела цепочка.
Дверь приоткрылась на сантиметр, удерживаемая цепочкой. В щелке показалось настороженное лицо Светланы. Увидев брата, оно просияло, но, заметив за его спиной Татьяну, мгновенно исказилось в маске злобы и презрения.
— Ну что, привели свою царицу, чтобы еще раз меня унизить? — прошипела она.
— Света, впусти. Нам нужно серьезно поговорить, — сказал Андрей, и его голос прозвучал устало, но тверже, чем она ожидала.
— С ней у меня разговаривать не о чем! Она меня в воровках выставила!
— Тогда поговоришь со мной, — сказал Андрей. — Открой дверь.
Что-то в его тоне заставило Светлану насторожиться. Недовольно фыркнув, она захлопнула дверь, чтобы снять цепочку, и снова распахнула ее.
— Ну, заходите, раз приехали. Только ботинки снимайте, я полы сегодня мыла.
Они вошли в небольшую, захламленную квартирку. В воздухе витал запах дешевых духов и несвежего печенья. Татьяна почувствовала, как ее охватывает холодное, чистое презрение ко всему этому убожеству, из-за которого они жили годами в долгах и отказе.
Этот визит начинался. И от того, что произойдет в следующие полчаса, зависело уже все.
Маленькая квартира Светланы оказалась зеркальным отражением ее беспорядочной жизни. Прихожая была завалена коробками, сумками с непонятным содержимым и парой рваных сапог. В узком проходе на кухню на стене висело кривое зеркало в пластмассовой раме, рядом — потертая куртка. Воздух был спертым, с примесью запаха старого масла и чего-то сладковатого, напоминающего дешевый освежитель.
Светлана, не предлагая пройти дальше, уперлась руками в боки в дверном проеме, ведущем в гостиную, блокируя путь. Она смотрела на Татьяну с нескрываемой ненавистью.
— Ну? Говорите, что хотели. Я слушаю. Только, Андрей, предупреждаю, если она начнет свои бухгалтерские выкладки, я дверь покажу. У меня нервы не железные.
Татьяна, не снимая пальто, расстегнула свою папку. Она говорила ровно, без эмоций, как на совещании.
— Мы приехали не для препирательств, Светлана. Мы приехали за решением проблемы. Вот распечатанная история операций по карте, которую мы тебе доверили. За полтора года. Вот выделенные траты, которые не могут быть расценены как покупка продуктов или лекарств для мамы. Суммировано. Итог — здесь, внизу, обведен.
Она протянула лист бумаги. Светлана даже не посмотрела на него.
— Я уже все объяснила Андрею! Это были необходимые траты! Или ты думаешь, я должна ходить оборванкой и позорить нашего брата? Он же приличный человек, у него положение!
— Какое положение? — не выдержал Андрей. Его голос прозвучал устало. — Я обычный инженер, Света. И у меня семья. Ипотека. Ребенок.
— А у меня что, нет проблем? — тут же перешла в наступление сестра, и в ее глазах блеснули знакомые Андрею слезы обиды. — Я одна! Совсем одна! Мне тоже нужно жить, а не выживать! Ты думаешь, мне легко просить? Мне унизительно! Но я надеялась на родного брата!
— Это не надежда, это паразитизм, — холодно вставила Татьяна. — И мы прекрасно знаем о попытке снять со счета сорок тысяч рублей вчера вечером. Через час после блокировки карты. Объясни это.
На секунду в глазах Светланы мелькнул испуг. Быстрый, как вспышка, но Татьяна его поймала.
— Это… это вообще не я! Это наверняка банкомат сбойнул! Или мошенники! Ты что, мне не веришь?
— Нет, — просто ответила Татьяна. — Не верю. И не верю в случайное совпадение сорока тысяч, снятых в день, когда Андрей брал кредит. Мы требуем вернуть деньги, Светлана. Хотя бы часть. Мы составим расписку с графиком. Это единственный цивилизованный выход.
— Ты что?! — взвизгнула Светлана. Ее лицо покраснело. — Ты мне, родной сестре твоего мужа, смеешь предлагать РАСПИСКУ? Как будто я какая-то попрошайка или ворюга! Андрей, ты слышишь это?! Ты позволишь так со мной разговаривать?
Андрей стоял, опустив голову. Его лицо было искажено внутренней мукой.
— Света… может, действительно… хоть что-то… мы в долгах…
— Вы в долгах?! — она захохотала, и этот смех был истеричным и злым. — А я в шоколаде, да? Я живу, как королева? Посмотри вокруг! Видишь эту роскошь? Нет у меня денег, чтобы отдавать! И не будет! А вы — жадные уроды! Особенно ты! — она ткнула пальцем в Татьяну. — Всю семью разрушила! Мужа против родни настроила! Бабушку чуть в могилу не загнала!
— Хватит, — тихо, но с силой сказала Татьяна. — Это не дискуссия. Или ты начинаешь возвращать долг, или мы идем в полицию с заявлением о мошенничестве. У меня на руках все доказательства. Привязка карты к тебе, выписки, свидетельские показания. Решать тебе.
Светлана замерла. Ее взгляд метнулся от Татьяны с ее каменным лицом к брату, который не смотрел ни на кого. Она поняла, что на этот раз слезы и истерика не работают. И это привело ее в ярость.
— Так… так вы вот как, — прошипела она, и ее голос стал низким, опасным. — Шантаж? Угрозы? Хорошо. Раз вы так, то и я не стану церемониться. Ты думаешь, у тебя все козыри? Ошибаешься.
Она сделала шаг вперед, к Татьяне, так что их лица оказались в сантиметрах друг от друга. От нее пахло потом и злобой.
— Ты вот все про свою доченьку печешься. Про Катюшку. Хорошая мамочка. Только все забывают, а я-то помню… она ведь тебе не родная. И Андрею — не родная. Формально. А у меня, между прочим, есть подруга в органах опеки. Очень интересные разговоры мы с ней водим. О том, как некоторые люди берут детей, а потом создают в семье невыносимую, скандальную обстановку. Что, говорят, очень вредно для неокрепшей психики. И что таких «родителей» можно через суд лишить прав. Особенно если есть заинтересованные родственники, которые могут обеспечить ребенку спокойную жизнь.
Тишина, воцарившаяся после этих слов, была оглушительной. Татьяна почувствовала, как у нее подкашиваются ноги, а мир сузился до злобного лица перед ней. Она слышала, как Андрей резко выдохнул:
— Света, что ты несешь?! Замолчи!
Но Светлана не замолчала. Она смотрела в побелевшее лицо Татьяны с откровенным удовольствием.
— Я несу правду. Ты, дорогая невестка, создала в семье обстановку психологического насилия. Шантажируешь мужа, доводишь свекровь, скандалишь. Я как родная тетя просто обязана позаботиться о благополучии племянницы. Думаю, опека меня поддержит. А то, что у тебя с Андреем брак трещит по швам… так это только в плюс. Суд любит стабильность для ребенка.
Татьяна молчала. Внутри нее все кричало, рвалось наружу, но горло было сжато ледяным обручем. Она не могла издать ни звука. Это было за гранью. Это было тем, о чем она боялась даже подумать.
— Выходит, что твои деньги — или моя молчаливая поддержка и невмешательство в судьбу твоей неродной дочки, — сладко закончила Светлана. — Выбирай.
Андрей вдруг рванулся вперед, грубо оттолкнул сестру от Татьяны и встал между ними. Его лицо было багровым от гнева.
— Ты… ты совсем спятила! — крикнул он, и в его голосе дрожала не только злость, но и страх. Страх перед тем, что она может быть не шутит. — Как ты смеешь такое говорить? Катя — наша дочь! Наша!
— По документам — да, — пожала плечами Светлана, уже оправившись от толчка. — Но документы, братец, можно и оспорить. При наличии веских причин. И у меня, поверь, этих причин накопилось.
Татьяна наконец смогла сделать шаг назад. Она судорожно сглотнула, заставляя себя дышать. Этот удар был ниже пояса, грязный и смертельно опасный. Она посмотрела на Андрея, ища в его глазах поддержки, уверенности. Но увидела только панику и растерянность.
— Все, — хрипло сказала она. — Мы уходим. Разговор окончен.
— Да, уходите, — бодро согласилась Светлана, садясь на табурет в прихожей. — И хорошенько подумайте. О деньгах. И о девочке. Я, конечно, не хотела бы лишать ребенка матери… но если что — готова взять ее к себе. Как родная тетя.
Татьяна развернулась и, почти не помня себя, выбежала из квартиры на лестничную площадку. За ней, спотыкаясь, вышел Андрей. Дверь за их спинами захлопнулась с грохотом.
Она стояла, прислонившись к холодной стене, и тряслись не только руки — тряслось все тело. Угроза, прозвучавшая из уст этой женщины, была чудовищной. И самое страшное — в ней была доля правды. Опека действительно могла заинтересоваться семьей, где постоянные скандалы. И если Светлана подаст заявление, начнутся проверки, разбирательства… Катю могли забрать в приют на время, а это был бы для нее крах.
— Таня… — растерянно начал Андрей. — Она не посмеет… Она просто bluffing… запугивает…
Татьяна посмотрела на него. В ее глазах не было слез. Был только лед и бесконечная усталость.
— Она посмеет, Андрей. Чтобы не отдавать деньги, она посмеет на все. Ты слышал ее. Ты видел ее глаза. Она ненавидит меня. И теперь у нее есть оружие. Мое самое слабое место.
— Я не позволю! — вдруг с силой сказал он, сжимая кулаки. — Я не позволю ей даже близко подойти к Кате!
— Как ты не позволишь? — спросила Татьяна, и в ее голосе прозвучала горечь. — Ты и сейчас не смог ей ничего противопоставить, кроме крика. Она твоя сестра. Ты будешь выбирать между ней и нами до конца своих дней. А сегодня я поняла, что она готова уничтожить нас полностью. И начинает она с самого уязвимого.
Она оттолкнулась от стены и медленно пошла вниз по лестнице. Ноги были ватными, но она держалась прямо. За ней, как тень, спустился Андрей.
Они сели в машину. Молчали. Прошло несколько минут.
— Что будем делать? — наконец спросил Андрей, и в его голосе звучало отчаяние.
— Я не знаю, — честно ответила Татьяна, глядя в темное лобовое стекло. — Но я точно знаю одно: я не отдам ей своего ребенка. Ни за какие деньги в мире. Если нужно, я буду драться до конца. Но теперь это война не за деньги. Это война за Катю.
Она завела двигатель, и звук мотора нарушил гнетущую тишину. Но тревога, поселившаяся в ее сердце, была теперь громче любого мотора. Зловещие слова Светланы эхом отдавались в голове: «…лишить ребенка матери… взять ее к себе…». Это был уже не бытовой конфликт. Это была прямая угроза, и Татьяна поняла, что игра только началась, а ставки выросли до немыслимого уровня.
Дорога домой промелькнула в тихом оцепенении. Татьяна вела машину механически, а Андрей молча смотрел в окно на проплывающие мимо огни. Тяжелые, отравленные слова Светланы висели в салоне невидимой, удушающей пеленой. Угроза, которая прозвучала, была настолько чудовищной, что на нее сначала не находилось никакой реакции, кроме глухого, животного страха.
Они вошли в квартиру. В прихожей горел свет — Лидия Петровна, видимо, не ложилась. Услышав их, она вышла из своей комнаты, но, увидев их бледные, потухшие лица, ничего не спросила. Просто молча вернулась обратно и тихо прикрыла дверь.
Татьяна первым делом пошла в детскую. Катя спала, уткнувшись носом в подушку, одна рука заброшена поверх одеяла. Девочка дышала ровно и спокойно, в ее сне не было места ни скандалам, ни злым теткам. Татьяна присела на край кровати, осторожно поправила одеяло и несколько минут просто смотрела на нее, пытаясь унять дрожь внутри. Этот ребенок, ее дочь, была самым важным, что у нее было. И теперь на нее открыли охоту.
Она почувствовала, как за ее спиной возникает чье-то присутствие. Андрей стоял в дверях, опираясь на косяк. Он смотрел на спящую Катю, и его лицо в полумраке казалось изможденным.
— Таня… — начал он шепотом.
— Не сейчас, — так же тихо прервала его она, не отрывая взгляда от дочери. — Ни слова сейчас. Я не могу.
Она встала и, обойдя его, вышла в коридор. Ей нужно было побыть одной. Она прошла в спальню, закрыла дверь, включила настольную лампу и села на кровать, обхватив голову руками. Мысли метались, как птицы в клетке. «Опека… суд… лишение прав…» Каждое слово было как нож.
Нет, так нельзя. Паника ее не спасет. Ее спасет только холодный, трезвый расчет. И знание. Нужны факты, нужны законы, нужен план.
Она взяла ноутбук, открыла его. Руки все еще дрожали, когда она набирала в поиске: «юрист семейное право опека угроза лишения родительских прав Москва». Выскочили десятки ссылок. Она отсеяла явно рекламные, с громкими заголовками «Решим за 1 день!». Ее интересовали солидные конторы или частные практики с подробными статьями, разъяснениями. Она нашла сайт юридической компании, специализирующейся именно на семейных спорах и защите родительских прав. Там были подробные разборы случаев, цитаты из законов. Она записала телефон и адрес.
Затем она открыла документы на усыновление. Толстая синяя папка, которую она не открывала много лет. Свидетельство об усыновлении, решение суда, медицинские заключения, акт органа опеки. Все в порядке. Все легально. Катя была юридически на сто процентов их дочерью. Но этого, как оказалось, могло быть недостаточно.
Она углубилась в чтение статей на юридическом портале. Условия для лишения или ограничения родительских прав: жестокое обращение, хронический алкоголизм, наркомания, оставление в опасности… Ничего из этого не было. Но была одна расплывчатая формулировка: «уклонение от выполнения родительских обязанностей». А что такое «уклонение»? Создание в семье обстановки, «тяжелой, конфликтной, негативно влияющей на ребенка»? Вот тут Светлана могла бы попробовать сыграть. Если она действительно найдет контакты в опеке и начнет забрасывать их жалобами…
Татьяна сжала кулаки. Нет. Она не позволит. Она была идеальной матерью. Школьные тетради Кати, ее рисунки, грамоты, фотографии из поездок — все свидетельствовало о любви и заботе. Но одной ее уверенности было мало. Нужен был профессионал, который разложил бы все по полочкам и сказал, как действовать.
Она посмотрела на часы. Было почти одиннадцать вечера. Записаться на консультацию можно было только завтра. Но ждать до завтра она не могла.
Она вышла из спальни. В гостиной, в темноте, сидел Андрей. Он не включал свет, только тусклое сияние уличного фонаря падало на его согнутую спину.
— Я завтра иду к юристу, — сказала Татьяна, и ее голос прозвучал непривычно громко в тишине.
Он вздрогнул и обернулся.
— К юристу? Зачем? Ты что, правда думаешь, что она…
— Я не думаю, я уверена, — перебила она. — Она перешла все границы, Андрей. Это уже не про деньги. Это про наше с тобой право быть родителями. И я не буду сидеть сложа руки и надеяться, что она одумается. Я буду знать, как защищаться. И ты пойдешь со мной.
— Я… — он начал и замолчал, опустив голову.
— Если ты не пойдешь, это будет значить, что ты принимаешь ее сторону в этой войне. Окончательно и бесповоротно. И тогда… тогда мне действительно придется думать не только о защите от твоей сестры.
Она не стала договаривать. Пусть додумает сам. Повернулась и ушла обратно в спальню. На этот раз она закрыла дверь на ключ. Звук щелчка замка прозвучал как приговор.
Ночь прошла в тревожной дремоте. Татьяна встала раньше всех, разбудила Катю, быстро собрала ее в школу. Девочка была сонной и молчаливой.
— Мам, а ты меня сегодня заберешь? — спросила она, уже одеваясь у двери.
— Конечно, солнышко. Я обязательно заберу. Как всегда.
— А если… если тетя Света придет?
Вопрос повис в воздухе. Татьяна присела перед дочерью, взяв ее за руки.
— Слушай меня внимательно, Катюша. Если к тебе в школе подойдет тетя Света или даже бабушка, и скажут, что ты должна с ними куда-то пойти, ты что делаешь?
— Не иду, — тут же ответила девочка, широко раскрыв глаза.
— Правильно. Никуда не идешь. Ты сразу бежишь к учительнице или к любой другой знакомой взрослой в школе и говоришь: «Я никуда не пойду без мамы». И просишь позвонить мне. Ты запомнила?
— Запомнила. Я никуда не пойду. Только с тобой.
Татьяна крепко обняла ее, пряча навернувшиеся на глаза слезы. Страх за ребенка придавал ей нечеловеческую собранность.
Проводив Катю в школу, она позвонила в юридическую компанию. Записалась на консультацию на 12:00. Потом позвонила на работу, сказала, что берет отгул по семейным обстоятельствам. Ее голос звучал так твердо, что секретарша даже не стала переспрашивать.
Андрей вышел из своей комнаты (он провел ночь на диване в кабинете) уже одетый. Он молча кивнул, когда она сказала время встречи с юристом. Он шел с ней. Это было маленькой, но важной победой.
Юридическая фирма располагалась в современном бизнес-центре. Стекло, хром, тихая музыка в лифте. Татьяна, сжимая в руках папку со всеми документами, чувствовала себя здесь чужеродно, но это было место силы. Здесь продавали защиту. И она была готова купить.
Их приняла женщина лет сорока пяти в строгом костюме. Ее звали Ирина Викторовна. У нее был спокойный, внимательный взгляд и манера слушать, не перебивая. Татьяна, стараясь не сбиваться, изложила всю историю. Про карту, про выписки, про кредит, про угрозы Светланы относительно опеки. Андрей сидел, сгорбившись, и подтверждал ее слова кивками, когда юрист бросала на него вопросительный взгляд.
Ирина Викторовна внимательно изучила принесенные документы: выписки из банка, распечатки, папку по усыновлению.
— Хорошо, — сказала она, наконец, отложив бумаги. — Давайте по порядку. Финансовая часть. Имеются неопровержимые доказательства незаконного (или, как минимум, бездоговорного) расходования ваших общих средств лицом, не являющимся членом вашей семьи. Факт мошенничества доказать будет сложно, так как карта была передана добровольно, пусть и под устные обещания. Но взыскать эти деньги как неосновательное обогащение через суд — вполне реально. У вас есть все чеки, выписки. Это гражданский иск.
Татьяна кивнула, но ее волновало не это.
— А угрозы по поводу дочери? Это… это вообще возможно?
Ирина Викторовна сложила руки на столе.
— Возможно ли инициировать проверку органами опеки по заявлению «обеспокоенного родственника»? Да, возможно. Любой гражданин имеет право подать такое заявление. Будет ли оно успешным? Судя по тем документам, что вы мне показали, и по вашему описанию ситуации — крайне маловероятно. Для ограничения или лишения родительских прав нужны веские основания: алкоголизм, наркомания, систематическое избиение, оставление в опасности. Бытовые конфликты с родственниками, даже очень громкие, сами по себе не являются основанием. Опека, придя с проверкой, увидит ребенка, который ухожен, накормлен, имеет свою комнату, игрушки, свидетельства об успехах в школе. Они увидят мать, которая действует в интересах ребенка, в том числе и юридически. Ваше усыновление полностью легитимно.
Татьяна почувствовала, как камень начинает скатываться с души.
— Но… она говорила про «создание невыносимой обстановки»…
— Это оценочная категория, — покачала головой юрист. — И доказывать ее будет та сторона, которая обвиняет, то есть ваша невестка. А что вы можете предъявить? Наоборот. Ее угрозы, которые вы, кстати, правильно сделали, что зафиксировали на словах, могут быть расценены как психологическое давление, шантаж и попытка воспрепятствовать осуществлению ваших родительских прав. Более того, ее слова о том, что она «готова взять ребенка к себе», при наличии у нее явно нестабильного финансового положения (что подтвердят ваши выписки) и конфликтных отношений с вами, будут восприняты органами опеки крайне негативно.
Андрей поднял голову. В его глазах впервые за несколько дней забрезжила надежда.
— То есть… ей ничего не светит?
— Не светит отобрать у вас ребенка через опеку или суд, если вы, конечно, не совершите чего-то экстраординарного, — твердо сказала Ирина Викторовна. — Но она может создать вам массу проблем. Проверки, беседы, нервы, время. Это инструмент давления. И судя по всему, она готова им пользоваться.
— Что нам делать? — спросила Татьяна.
— Наступать, а не обороняться, — спокойно ответила юрист. — Во-первых, подготовить и направить ей официальную досудебную претензию о возврате денег. Зафиксировать факт угроз. Во-вторых, если угрозы в ваш адрес или в адрес ребенка продолжатся, вы имеете полное право написать заявление в полицию. Не по факту мошенничества пока, а по факту угроз и психологического насилия. Это серьезно. И, в-третьих, самое главное: вам с мужем нужно определиться с дальнейшей жизнью. Пока вы живете вместе с матерью, которая, как я понимаю, на стороне дочери, конфликтная среда сохраняется. Это действительно может учитываться, если дело дойдет до спора о месте жительства ребенка при возможном… — она delicately сделала паузу, — …раздельном проживании родителей.
Татьяна и Андрей переглянулись. Этот пункт висел в воздухе тяжелее всего.
— А если… если мы решим жить отдельно? — тихо спросила Татьяна.
— Тогда вам нужно будет заключить соглашение о порядке осуществления родительских прав, где будет четко прописано, с кем живет ребенок, как часто и при каких условиях видится с другим родителем, а также — что очень важно — ограничить возможность общения ребенка с теми родственниками, которые оказывают негативное влияние. Суд, решая вопрос о месте жительства ребенка, будет исходить из его интересов. Стабильность, безопасность, материальное благополучие, эмоциональная привязанность. Вы, как мать, проводившая с ребенком все время, имеете очень сильные позиции. Особенно если сможете доказать, что отец своим бездействием поощрял ситуацию, травмирующую для психики дочери.
Андрей сжался, словно от удара. Слова юриста были безжалостны и объективны.
Ирина Викторовна дала им четкий план действий на бумаге, объяснила, как составить претензию, куда и с чем идти в полицию. Консультация подходила к концу.
— Последнее, — сказала юрист, уже провожая их. — Не показывайте своего страха. Ваша уверенность — это ваша броня. Вы действуете строго в правовом поле, защищаете свою семью. Вы — на стороне закона. А вот ваша оппонентка, судя по всему, привыкла действовать в рамках скандалов и манипуляций. Когда она столкнется с юридически грамотным отпором, ее пыл может поутихнуть.
Они вышли на улицу. Было холодно, но солнечно. Татьяна сделала глубокий вдох. Впервые за несколько дней она почувствовала под ногами не зыбкий песок паники, а твердую почву.
— Ты слышал? — сказала она, глядя прямо перед собой.
— Слышал, — глухо отозвался Андрей.
— У нас есть план. И есть инструменты. Теперь вопрос в том, готов ли ты ими воспользоваться. Вместе со мной. Или ты все еще надеешься всех примирить?
Он молчал, глядя куда-то в сторону. Потом медленно, очень медленно повернул к ней голову. В его глазах была борьба, боль, но также и какая-то новая, непривычная твердость.
— Я… я не хочу терять вас. Ни тебя, ни Катю. Я был слепым идиотом. Но если нужно будет выбирать… — он замолчал, сглотнув. — Я выбираю вас. Что мне делать?
Это было не признание в любви. Это была капитуляция его старой, слабой позиции. И для Татьяны в тот момент это значило больше, чем любые слова.
— Первое, — сказала она, открывая дверь машины, — мы едем домой и составляем эту претензию. А второе… нам нужно поговорить с твоей матерью. Решительно. Окончательно. И дать ей тоже выбор.
Дорога домой из офиса юриста была наполнена иным молчанием. Не тем гнетущим, что было после визита к Светлане, а сосредоточенным, деловым. В голове Татьяны четко выстраивались дальнейшие шаги. Она чувствовала под ногами твердую почву закона, а не зыбкий песок семейных ссор.
Андрей молчал, погруженный в свои мысли. Слова юриста о его «бездействии, травмирующем психику дочери», видимо, произвели на него куда большее впечатление, чем все предыдущие скандалы. Он смотрел в окно, но взгляд его был направлен внутрь себя.
Первым делом, вернувшись, Татьяна села за компьютер. Она нашла в интернете образец досудебной претензии о возврате неосновательного обогащения и, пользуясь советами Ирины Викторовны, стала адаптировать его под свою ситуацию. Она вписывала факты, даты, суммы из своих выписок. Язык документа был сухим и неопровержимым.
— «На основании изложенного, в соответствии со статьей 1102 Гражданского кодекса РФ, требую в добровольном порядке возвратить денежные средства в размере…», — она вслух зачитала заключительную часть, обращаясь к Андрею, который стоял в дверях кабинета.
— Какая сумма? — спросил он глухо.
— Я выделила только самые вопиющие, необоснованные траты. Без мелких покупок в продуктовых. Получилось сто семьдесят четыре тысячи. Это даже не половина от реально потраченного, но с этого можно начать.
— Сто семьдесят… — он медленно покачал головой. — И она должна это просто так отдать?
— Нет, не просто так. Она должна либо отдать, либо мы подаем в суд. И тогда к этой сумме прибавятся судебные издержки, проценты и моральный вред. Юрист сказала, суд почти наверняка встанет на нашу сторону. У нас все доказательства.
Она распечатала два экземпляра претензии. Аккуратно подписала оба.
— Теперь твоя очередь, — сказала она, протягивая ему ручку.
Он взял ее, повертел в пальцах. Подпись под этим документом была не просто формальностью. Это была линия, которую он проводил между своей старой жизнью, где он был «хорошим братом и сыном», и новой, где он должен был стать в первую очередь мужем и отцом. Он медленно вывел свою подпись на обоих экземплярах.
— Хорошо, — сказала Татьяна, запечатывая один экземпляр в конверт для отправки заказным письмом с уведомлением. — Теперь второй пункт. Разговор с мамой. Он должен состояться до того, как Света получит это письмо.
Лидия Петровна, как будто чувствуя неотвратимость разговора, сидела на кухне за своим неизменным чаем. Она выглядела постаревшей и очень одинокой. Когда они вошли вместе, она даже не подняла на них глаз.
— Мама, нам нужно поговорить, — начал Андрей. Его голос звучал тихо, но без привычной виноватой нотки.
— Опять разговоры, — вздохнула она. — До чего договориться-то хотите? До могилы старой женщины?
— Мама, хватит, — сказал Андрей, и в его тоне прозвучала несвойственная ему резкость. Лидия Петровна взглянула на него с удивлением. — Хватит играть в эту игру. Мы не собираемся тебя в могилу доводить. Мы пытаемся спасти нашу семью. Мою семью. Таню и Катю.
— А я что, не семья? — голос старухи задрожал. — Я тебе мать! Я тебя растила одна, на две копейки! А Света тебе сестра! Кровная!
— Да, ты моя мать! — Андрей повысил голос, и в нем впервые зазвучала не беспомощность, а гнев. — И я тебе благодарен! Но моя благодарность не должна означать, что я обязан до конца своих дней кормить и содержать взрослую, здоровую сестру, которая не хочет работать, и позволять ей унижать мою жену и шантажировать мою дочь!
Лидия Петровна замерла с открытым ртом. Она не ожидала такой твердости.
— Как… как шантажировать? Что ты такое говоришь?
— Вчера, — вступила Татьяна, говоря спокойно и четко, — твоя дочь пригрозила нам, что через своих знакомых в органах опеки попытается лишить нас родительских прав на Катю. Потому что я, якобы, создаю в семье невыносимую обстановку. И что она, как родная тетя, готова взять Катю к себе.
Лицо Лидии Петровны стало серым. Она смотрела то на сына, то на невестку, ища в их глазах признаки лжи, но находила только холодную, горькую правду.
— Не может быть… Света не могла… Она же любит Катю…
— Она не любит никого, кроме себя, — жестко сказал Андрей. — И ты это прекрасно знаешь. Ты всегда это знала. Но тебе было удобнее закрывать глаза и думать, что это Таня во всем виновата. Потому что с Таней ты могла требовать, манипулировать, давить на жалость. А со Светой — нет. Она тебя не слушает.
Старуха опустила голову. Слезы, на этот раз не показные, а настоящие, тихо потекли по ее морщинистым щекам.
— Что же вы хотите от меня, дети? Я старая… Я ничего не могу…
— Можешь, — твердо сказала Татьяна. Она села напротив свекрови. — Ты можешь выбрать. Ты живешь в нашей квартире. Это факт. Но если ты и дальше будешь быть на стороне Светланы, быть ее информатором и союзником в войне против нас, то тебе здесь будет не место. Мы не выгоним тебя на улицу, мы найдем варианты. Но жить под одной крышей мы больше не сможем. Постоянные скандалы, напряжение… Это губительно для Кати. Юрист это подтвердила.
— Вы… вы хотите выгнать меня? — прошептала Лидия Петровна в ужасе.
— Нет, — сказал Андрей. — Мы хотим, чтобы ты, наконец, увидела правду. Чтобы ты перестала быть передаточным звеном для Светиных интриг. Чтобы ты уважала наш дом, нашу семью и наши решения. Если ты можешь на это пойти — оставайся. Мы поможем тебе, как и раньше. Но Света и ее проблемы с этого момента — ее личные проблемы. Мы отправили ей официальную претензию с требованием вернуть деньги. Следующий шаг — суд и полиция, если угрозы продолжатся.
Он положил на стол копию претензии перед матерью. Та смотрела на бумагу, не видя букв.
— А если… если я не смогу? Если я не смогу против нее… она же моя дочь…
— Тогда нам придется жить отдельно, — безжалостно констатировал Андрей. — Я снимаю тебе квартиру или комнату, оплачиваю ее. Мы будем помогать. Но здесь, с нами и Катей, ты жить не будешь. Потому что я обязан защитить свою семью. Даже от тебя, мама. Если потребуется.
Это был самый тяжелый удар. Лидия Петровна поняла, что сын не блефует. Он действительно дошел до той черты, за которой его любовь к матери перестала быть слепой и безоговорочной. Он выбрал. И выбор был не в ее пользу.
Она долго сидела, сгорбившись, плача бесшумно. Потом медленно подняла голову и посмотрела на Татьяну. В ее взгляде уже не было ненависти. Была усталость, поражение и какое-то новое, настороженное уважение.
— Ты… ты сильная, Таня. Я всегда это знала. Я просто… я боялась, что ты его у меня отнимешь. А он все равно ушел.
— Он не ушел, — мягко, но твердо сказала Татьяна. — Он остался. Но он вырос. У него своя семья. И теперь ему нужно быть главой в ней. А не вечным мальчиком на растяжке между мамой и женой.
Лидия Петровна кивнула, вытирая лицо краем платка.
— Хорошо. Я… я не буду больше. Я не хочу ссориться. И… прости меня за те слова. Про Катю. Это было… это было очень плохо с моей стороны.
Татьяна кивнула, но не сказала «я прощаю». Прощение было делом будущего, а не настоящего. Но перемирие было достигнуто. И это было самое важное.
Вечером, когда Катя уже спала, а Лидия Петровна тихо сидела у телевизора в своей комнате, раздался звонок на мобильный Андрея. Он взглянул на экран и помрачнел.
— Света.
— Включи громкую связь, — тихо сказала Татьяна.
Он кивнул и сделал это.
— Алло.
— Андрюх, это что за бумажку ты мне прислал? — голос Светланы был сдавленным от ярости. — «Претензия»? Ты серьезно? Ты совсем с катушек слетел под каблуком этой своей?
— Я серьезнее не бывал, Света, — холодно ответил Андрей. — Это не бумажка. Это официальный документ. У тебя есть десять дней на добровольный возврат указанной суммы. После этого мы подаем в суд.
— Да ты что! Родного человека в суд? Ты подлец! И мама что, разрешила? Она знает?
— Мама знает. И она на нашей стороне. Потому что мы объяснили ей, что ты собиралась сделать с Катей.
На том конце провода наступила мертвая тишина. Потом послышалось тяжелое, свистящее дыхание.
— Это она наговорила! Она все врет!
— Она ничего не наговаривала, — вступила в разговор Татьяна. — Мы оба слышали. И если хоть одно твое слово, хоть намек на угрозу в адрес моей дочи дойдут до нас, следующее, что ты получишь, будет не судебная повестка, а привод в отделение полиции по статье за угрозы и шантаж. У нас есть консультация юриста, и мы готовы идти до конца. Ты поняла?
Светлана молчала. Ее дыхание стало чаще. Видимо, ее расчет на то, что брат и невестка испугаются и отступят, не оправдался. Столкнувшись с организованным, юридически грамотным отпором, ее бутафорская ярость начала сдуваться.
— Вы… вы с ума сошли… — прошептала она наконец, и в ее голосе впервые зазвучала не злоба, а страх. Страх перед системами, которых она не понимала и не контролировала: суд, полиция, законы.
— Нет, мы просто устали, — сказал Андрей. — Устали от твоего нахлебничества, вранья и интриг. Десять дней, Света. Или деньги. Или суд. Выбирай.
Он положил трубку.
Татьяна и Андрей остались стоять посреди гостиной. В воздухе висела тишина, но теперь это была тишина после битвы, а не перед ней. Они выиграли этот раунд. Они показали твердость и единство. Враг дрогнул.
Андрей обернулся к Татьяне. Он выглядел измотанным, но в его глазах не было прежней растерянности.
— Что теперь? — спросил он.
— Теперь ждем, — ответила она, глядя в темный экран телевизора. — Ждем ее ответа. И готовимся к следующему шагу, какой бы он ни был. И… нам с тобой нужно многое обсудить. О будущем.
Он кивнул. Они оба понимали, что победа над Светланой — это лишь часть проблемы. Между ними лежала пропасть из молчания, обид и недоверия. Залатать ее было куда сложнее, чем выиграть суд. Но впервые за долгое время у них появилась общая цель и общий фронт. И это было начало. Тяжелое, болезненное, но начало.
Десять дней, отведенных для ответа на претензию, истекли в напряженном, но уже не паническом ожидании. Никакого взрыва не произошло. Светлана не звонила с истериками, не приезжала, не писала гневных сообщений. Была лишь гробовая тишина, которая говорила сама за себя — ее блеф был раскрыт, а угрозы повисли в воздухе, не найдя точки приложения. Закон и семейная солидарность, которую она разрушила, оказались сильнее ее манипуляций.
На одиннадцатый день пришло заказное письмо. Не от Светланы, а из юридической фирмы, представлявшей ее интересы. Видимо, потратив остатки денег или влезя в новые долги, она все же наняла адвоката. В письме была длинная, витиеватая отписка: клиентка не признает предъявленных сумм, считает траты обоснованными в рамках семейной помощи, настаивает на отсутствии злого умысла и просит «урегулировать вопрос в досудебном порядке путем взаимных уступок». Прилагалась расписка на возврат… сорока тысяч рублей. Именно той суммы, что совпадала с кредитом Андрея. Остальное, по версии адвоката, являлось «подарками» или «невозвратными ссудами».
Татьяна, читая письмо вместе с Андреем на кухне, лишь покачала головой.
— Это не уступка. Это попытка откупиться минимальной суммой, признав лишь то, что не смогла отрицать. Платить по графику она предлагает по две тысячи в месяц. Это на шесть лет растянется.
— Значит, идем в суд? — спросил Андрей. В его голосе не было прежнего страха, только усталая решимость.
— Нет, — неожиданно ответила Татьяна, откладывая письмо. — Мы принимаем эти сорок тысяч. И закрываем историю.
Он с удивлением посмотрел на нее.
— Но почему? Мы же выиграем! Юрист говорила!
— Мы выиграем деньги, — поправила его Татьяна. — И проиграем время, нервы и последние крохи возможного покоя. Суд — это публично. Это новые сплетни, новые стрессы для Кати, новые поводы для Светы что-то затеять. Эти сорок тысяч — не компенсация. Это символ. Ее белый флаг. Она признала, что взяла самые кричащие деньги. Этого достаточно. Остальное… пусть остается на ее совести. Мне важнее наше с тобой и Катей будущее, а не выбивание каждой копейки из прошлого.
Андрей долго смотрел на нее, и в его взгляде было сложное чувство — облегчение, стыд и уважение.
— Ты права. Как всегда. Прости… что мне потребовалось так много времени, чтобы это увидеть.
Это был не конец разговора, а его начало. Самого тяжелого разговора в их жизни.
Они договорились с Ириной Викторовной составить мировое соглашение по тем самым сорока тысячам с четким графиком и последующим отказом от всех финансовых претензий. Документы были подписаны без личных встреч, через юристов. Война с внешним врагом была формально оконена. Теперь предстояло разбираться с руинами, оставшимися внутри их собственного дома.
Лидия Петровна, получив шок от твердой позиции сына и узнав о реальных угрозах внучке, заметно сдала. Она стала тихой, почти невидимой, старалась лишний раз не попадаться на глаза, особенно Татьяне. Однажды вечером, когда Татьяна мыла посуду, она нерешительно подошла к кухонному столу.
— Таня… я сняла немного со своей пенсии. На первые платежи. Для Светы. Чтобы она побыстрее… — она протянула несколько сложенных купюр.
Татьяна вытерла руки, посмотрела на деньги, потом на свекровь.
— Мама, это не нужно. У нее есть график. Пусть платит сама. А эти деньги оставьте себе, купите себе что-нибудь.
— Но я хочу… хочу как-то помочь. Исправить.
— Некоторые вещи исправить нельзя, — мягко, но твердо сказала Татьяна. — Можно только не повторять. Давайте начнем с этого. И… спасибо.
Это «спасибо» было не за деньги, а за попытку. Лидия Петровна кивнула, сунула купюры в картин халата и тихо удалилась. Лед тронулся. Но до оттепели было еще далеко.
Главным вопросом оставались они с Андреем. Однажды, после того как Катя уснула, Татьяна сказала:
— Нам нужна помощь. Профессиональная. Мы не справимся сами. Слишком много обид, слишком много недоверия.
Он не стал спорить.
— Терапия? Психоолог?
— Да. Семейный. Если ты готов.
— Я готов, — сказал он. И в этот раз это прозвучало как обещание, а не как уступка.
Поиски специалиста и первая консультация стали новым, пугающим, но необходимым этапом. Разговаривать при постороннем о своих обидах, страхах и разочарованиях было мучительно. Андрею пришлось признать свою слабость, инфантильность и страх конфронкта с родными. Татьяне — свою созависимость, долгое терпение, перешедшее в холодную ярость, и неумение вовремя расставить жесткие границы. Они узнавали друг о друге и о себе болезненные вещи. Иногда после сеанса они ехали домой в гробовом молчании, не в силах вымолвить ни слова. Но они продолжали ходить. Потому что в тихой, залитой солнцем комнате психолога оставалась их дочь. Ее спокойствие и будущее были той самой точкой, от которой они отталкивались, чтобы снова попытаться найти путь друг к другу.
Прошло полгода.
Жизнь внешне обрела новые контуры, еще не идеальные, но уже устойчивые. Андрей, по совету психолога и по собственной инициативе, нашел подработку на удаленке. Не для того, чтобы отдавать деньги Светлане, а для создания семейного «фонда безопасности», как они его назвали. Татьяна видела, как он засиживается за компьютером после основной работы, и впервые за много лет это не вызывало в ней раздражения, а скорее тихую грусть и надежду.
Они съехали. Не разъехались, а именно съехали — всей семьей. Сняли небольшую, но светлую трешку на другом конце города. Решение было обоюдным и взвешенным. Лидии Петровне они предложили переехать с ними, но она, к их удивлению, отказалась.
— Я здесь одна останусь, — сказала она. — Место привычное. А вам… вам нужно свое пространство. Без старого хлама и старых воспоминаний. Приезжайте в гости. С Катей.
Это было проявление той самой мудрости, которую они в ней не предполагали. Они оставили ей квартиру, продолжая оплачивать часть коммуналки, но финансовые потоки были теперь четко разделены и прозрачны. Границы, наконец, были установлены. И все вздохнули с облегчением.
Однажды в субботу, солнечным и уже по-весеннему теплым днем, они гуляли в большом парке недалеко от их нового дома. Катя бежала впереди, показывая на первые подснежники. Татьяна и Андрей шли рядом, не держась за руки, но и не отдаляясь друг от друга. Между ними все еще была дистанция, но она уже не была пропастью. Она была пространством, которое они учились уважать.
— Света перевела вчера две тысячи, — сказал Андрей, глядя под ноги. — Как по графику.
— Хорошо, — кивнула Татьяна.
Больше они не обсуждали Светлану. Она стала фоновым шумом, неприятным, но неопасным.
— Мне завтра звонить маме, — добавил он. — Спросить, как дела.
— Позвони, — сказала Татьяна. И в этом не было приказа или разрешения. Было просто принятие того, что у него есть мать, и он имеет право с ней общаться. На новых условиях.
Катя обернулась и побежала к ним, что-то крича и размахивая сорванным одуванчиком. Она подбежала и, запыхавшись, встала между ними.
— Смотрите, он уже пушистый! Загадывайте желание!
Она протянула цветок сначала маме, потом папе. Они по очереди дунули, и белые парашютики разлетелись по ветру. Катя наблюдала за ними, а потом вдруг, совершенно естественно, протянула вперед свои руки — правую к маме, левую к папе.
— Пойдемте к пруду! Там, говорят, утки приплыли!
Татьяна почувствовала, как маленькая, теплая ладошка вкладывается в ее руку. Она посмотрела на Андрея. Он уже взял Катю за другую руку, и его лицо озарила не улыбка счастья, а что-то более глубокое и спокойное — благодарность. Благодарность за этот миг, за эту возможность.
Они пошли вперед, к пруду, не как идеальная семья из рекламы, а как три человека, прошедшие через бурю. Их лодка дала течь, их карта была сожжена, но они, сколотив плот из обломков доверия, ответственности и любви к ребенку, все же доплыли до тихой гавани. Они не знали, что ждет их завтра. Терапия продолжалась, обиды еще давали о себе знать по ночам, а на горизонте иногда маячили тучи старых проблем.
Но сегодня, под весенним солнцем, ведя за руки свою дочь, они просто шли вперед. Шли медленно, осторожно, прислушиваясь друг к другу. И этого было достаточно. Потому что главное — не стать счастливой семьей в одночасье. Главное — не переставать идти вместе, когда кажется, что дорога закончилась. Их дорога только начиналась. Снова.