Я всегда считала, что у нас с мамой хорошие отношения. Не идеальные, не киношные — без ежедневных созвонов, без «мамочка, я скучаю» по сто раз на дню. Но нормальные. Тёплые. Человеческие.
Маму звали Ирина Павловна. Она была из тех женщин, которые не лезут в душу, но всегда рядом. Когда я сдавала ЕГЭ, она приехала раньше меня и ждала под дверью аудитории, сидя на неудобной скамейке с сумкой на коленях. Я злилась тогда, говорила, что она только мешает, что мне не пять лет. А она улыбалась и говорила:
— Я просто посижу. Мне так спокойнее.
На свадьбе она плакала. Не истерично, не показушно — тихо, вытирая глаза платком. Обнимала моего мужа, Антона, и шептала ему что-то на ухо. Позже он признался:
— Она сказала: «Береги её. Она у меня одна».
Потом, как водится, начались осторожные разговоры про внуков. Не давила, не требовала. Просто иногда вздыхала:
— Время быстро летит, Вика. Очень быстро.
Мы созванивались по воскресеньям. Это было негласное правило. Иногда болтали десять минут, иногда час. Мама всегда спрашивала одно и то же: как работа, как здоровье, не обижает ли Антон. Присылала рецепты в мессенджере — с пометкой: «Ты это в детстве любила». На Новый год мы обязательно приезжали к ней. Она готовила так, будто ждала не нас двоих, а целый полк: салаты, горячее, закуски, пироги.
— Пусть будет изобилие, — говорила она. — Дом любит, когда в нём много еды.
Я смеялась, закатывала глаза, но в глубине души мне это нравилось. Это было… надёжно. Как якорь.
Обычная мама. Обычная жизнь.
До одного звонка.
— Вика, — сказала мама странным, напряжённым голосом. — Ты только не пугайся… Мне пришло письмо от нотариуса. Бабушка умерла.
Бабушку — мамину мать — я никогда не видела. Я вообще смутно представляла, что она существует. Знала лишь, что живёт где-то в этом же городе, и что мама с ней не общается. Почему — я не знала. В детстве спрашивала пару раз, но ответы были короткими и холодными, как закрытая дверь.
Однажды, лет в двенадцать, я нашла старый альбом. Между пожелтевшими фотографиями вдруг попался снимок незнакомой женщины — строгий взгляд, поджатые губы.
— Мам, а это кто?
Она долго смотрела на фото, потом сказала:
— Это неважно.
И убрала альбом так далеко, что я его больше никогда не видела.
Я тогда впервые почувствовала: есть темы, к которым лучше не прикасаться. Мама умела молчать так, что любые вопросы застревали где-то между сердцем и горлом.
Через неделю выяснилось: бабушка оставила маме три квартиры. Три.
Одну однокомнатную и две двухкомнатные.
Мы с Антоном в тот момент уже второй год снимали убитую однушку на окраине. Обои отходили от стен, батареи еле грели, лифт ломался через день. Мы платили за неё почти тридцать тысяч в месяц — огромную сумму для нас. Треть моей зарплаты. Мы мечтали о своём жилье, копили, но каждый месяц что-то съедало деньги: лечение зубов, поломка машины, подорожавшие продукты.
И тут — три квартиры.
Я ничего не просила. Даже в мыслях старалась себя одёргивать. Мне казалось неприличным рассчитывать на чужое наследство. Но где-то внутри жила глупая, детская надежда: может, мама сама предложит. Не подарит. Просто — пожить. Временно. Без аренды. Чтобы мы смогли наконец накопить на своё.
Но мама ничего не предложила.
Первые недели после новости она была необычно оживлённой. Рассказывала, как ездит к нотариусу, как оформляет документы, какой ремонт в квартирах.
— Представляешь, в одной настоящий дубовый паркет! — говорила она восторженно. — Сейчас такого не делают.
Я радовалась за неё. Искренне. Думала: вот, теперь у мамы будет спокойная старость, не нужно считать копейки, бояться пенсии.
Я ни разу не подняла тему жилья. Ни словом. Ждала, что она сама скажет.
Потом звонки стали реже. Потом она перестала брать трубку. Потом отвечала на сообщения сухо и через сутки.
Я не выдержала и приехала к ней без предупреждения.
— Мам, ты на меня обиделась?
Она даже не посмотрела на меня. Смотрела куда-то в стену, будто меня не было.
— Я просто устала ждать, когда ты начнёшь клянчить.
— Что?..
— Квартиру. Я знаю, что ты ждёшь. Все ждут. Все одинаковые. Я не хочу через это проходить. Не хочу разочаровываться в тебе.
Слово «клянчить» ударило сильнее пощёчины.
Я не просила. Ни разу. Но она уже всё решила за меня. Кто я. Чего хочу. Как себя поведу.
— Понятно, — сказала я тихо. — Тогда держи дистанцию.
И ушла.
Она меня не остановила.
Прошло полтора года.
Полтора года без звонков. Без сообщений. Без поздравлений. Я первое время всё ждала — вдруг напишет. Потом перестала ждать. Потом стало легче. Потом почти перестала вспоминать.
Мы с Антоном накопили на первый взнос, взяли ипотеку. Маленькая квартира. Пятнадцать лет кредита. Зато своя. Я сама красила стены, вдыхала запах свежей краски и думала: вот она, взрослая жизнь. Когда ты больше ни на кого не рассчитываешь.
А потом мама позвонила.
Я не сразу узнала номер.
Она плакала. Говорила сбивчиво, долго. Про жильцов-неплательщиков. Про погромы. Про залитых соседей и штрафы. Про налоговую и суды.
— Я не знала, что это так тяжело… Я одна… Мне так плохо, Вика…
Я слушала и вспоминала её прихожую. И слово «клянчить».
— Мне жаль, — сказала я.
И положила трубку.
Я сидела в тишине и понимала: внутри — пусто. Ни злости. Ни жалости. Просто ничего.
Наверное, это жестоко. Но почему-то именно в этот момент я поняла: дистанция — это тоже выбор. И иногда единственно возможный.