В пятьдесят пять лет жизнь обычно течет по заведенному руслу, как старая, но надежная река. Мое «русло» состояло из тридцати соток земли в Подмосковье, старого дома с уютной террасой, на которой краска шелушилась, как кожа после загара, и пяти пушистых душ, которые искренне считали меня своей личной прислугой и теплым спальным местом одновременно.
Маркиз, важный британец с глазами цвета густого гречишного меда и характером лорда в изгнании, как раз пытался с ювелирной точностью стащить кусочек пармезана с моего блюдца, когда зазвонил телефон. Номер был незнакомый, с длинным международным префиксом. Я нажала на «принять», прижимая трубку плечом.
— Елена? Лена, это Виктор.
Мир на мгновение замер. Звук упавшей на пол вилки показался грохотом лавины. Виктор. Моя первая, болезненная и, как мне казалось, давно похороненная под слоями прожитых лет любовь. Тот самый Витя, который в десятом классе клялся мне в вечной верности, а потом уехал «покорять столицу» и растворился в огнях большого города, оставив мне на память лишь разбитые надежды и одну-единственную засохшую розу между страниц учебника алгебры.
— Витя? — мой голос прозвучал предательски тонко.
Через два дня мы встретились в одном из тех ресторанов Москвы, где меню похоже на сборник стихов, а официанты двигаются бесшумнее теней. Виктор выглядел... монументально. Время было к нему милостиво: седина на висках только добавила ему стати, а идеально сидящий костюм, стоимость которого, вероятно, равнялась моему годовому доходу, подчеркивал его успех. Он был вдовцом уже пять лет, владел строительной империей и жил, как выяснилось, в огромном особняке, где-то между лесом и тишиной элитного поселка.
— Ты совсем не изменилась, Лена, — сказал он, накрывая мою ладонь своей. Его рука была теплой и властной. — Те же искорки в глазах, та же привычка кусать губу, когда волнуешься.
Вечер пролетел как одно мгновение. Мы вспоминали школу, старый двор, наши прогулки до рассвета. Я слушала о его успехах, о годах в Лондоне и Дубае, о потере жены, которая была «прекрасным партнером», но, как он вскользь заметил, «никогда не понимала его так, как я». К концу ужина он посмотрел на меня с той самой решительностью, которая, очевидно, и помогла ему заработать миллионы.
— Лена, я не хочу больше терять время. Нам уже не по двадцать лет, и игры в долгие ухаживания — это роскошь, которой у нас нет. Переезжай ко мне. У меня огромный дом, сад, прислуга. Ты будешь жить как королева. Больше никакой работы, никаких забот о налогах или протекающих трубах. Просто будь со мной. Заполни эту пустоту.
Я почувствовала, как в груди разливается сладкое, почти забытое тепло. Неужели это та самая сказка? Принц вернулся, пусть и с легкой проседью и багажом прожитых лет.
— Витя, это так неожиданно... — прошептала я. — Мне нужно время. Нужно собрать вещи, как-то законсервировать дачу, пристроить моих кошек...
Его лицо вдруг изменилось. Мягкость исчезла, уступив место деловой холодности. Он медленно откинулся на спинку кожаного кресла.
— Нет, Лена. Давай сразу расставим точки над «i». Я предлагаю тебе новую жизнь. Абсолютно чистый лист.
— В смысле? — я почувствовала легкий холодок, ползущий по спине.
— Твоя дача... это же вечная стройка, пыль и грядки. Я видел фото в твоем профиле — это не твой уровень. А твои кошки... — он поморщился, словно лимон съел. — У меня в доме светлые ковры ручной работы, антиквариат и шелковые обои. Я не потерплю шерсти, запаха и ободранных углов. Это негигиенично и просто... мелко. Да и зачем тебе это обременение? Я найму лучших риелторов, они продадут твой участок за неделю. А кошек... ну, раздашь соседям или в приют. Я дам любую сумму на их содержание, если тебе так спокойнее. Но в мой дом ты приедешь налегке. Только ты и твои личные вещи.
Мир, который мгновение назад сверкал огнями хрустальных люстр, вдруг посерел. Я смотрела на него и видела не Витю, который когда-то катал меня на раме велосипеда, а человека, который привык покупать комфорт и устранять любые «неудобства» на своем пути.
— Ты серьезно? — мой голос дрогнул, но в нем уже прорезались стальные нотки. — Маркиз со мной десять лет, он пережил со мной смерть мамы. Бусинка перенесла сложнейшую операцию, она панически боится чужих людей. Рыжик, Дымка, Клякса... Они не «обременение», Витя. Они — мой дом. Моя семья.
— Животные — это просто животные, Лена, — отрезал он, и в его голосе прозвучал металл, которым он, вероятно, усмирял акционеров. — Они живут инстинктами, завтра они забудут тебя, если их будет кормить кто-то другой. А мы с тобой — люди. Я даю тебе шанс на достойную, роскошную старость. Неужели эти облезлые создания важнее нашего счастья? Неужели ты готова променять меня на лотки и чесалки?
Он достал из кармана массивную связку ключей и положил на скатерть. Тяжелый брелок с логотипом элитного бренда холодно блеснул в свете ламп.
— Подумай три дня, Лена. Либо ты выбираешь свое прошлое — с кошками, сорняками на грядках и одиночеством в старом доме. Либо наше будущее. Но компромиссов не будет. Я слишком долго строил свой идеальный мир, чтобы пустить в него хаос и шерсть.
Я вышла из ресторана, не чувствуя ног. Дома меня встретил привычный, родной многоголосый хор. Пять хвостов разной степени пушистости терлись о мои ноги, требуя внимания, ласки и, конечно, ужина. Маркиз привычно запрыгнул мне на плечи, обвив шею теплым воротником, и заурчал прямо в ухо — громко, как маленький трактор.
Я села на диван в прихожей, даже не сняв пальто. Передо мной стоял выбор, который казался абсурдным и в то же время фатальным. Блестящая жизнь в золотой клетке, где я буду лишь «красивым аксессуаром», подчиненным жестким правилам хозяина, или моя маленькая, небогатая, порой трудная, но абсолютно живая реальность.
Той ночью я не спала. Я ходила по дому, который вдруг показался мне невероятно уютным в своей несовершенстве. Я смотрела на луну сквозь ветви старой яблони и вспоминала его слова. «Облезлые создания».
Моя Бусинка, которую я три месяца кормила из пипетки после того, как нашла ее в канаве, не была «созданием». Она была преданностью в чистом виде. Клякса, которая всегда чувствовала, когда у меня поднимается давление, и ложилась на грудь, не была «грязью».
Я вспомнила, как Виктор смотрел на часы во время моего рассказа о саде. Ему не была нужна я. Ему была нужна картинка из его юности, отфильтрованная и подогнанная под его нынешние стандарты.
На рассвете я подошла к столу, взяла телефон и удалила все его фотографии. Потом написала короткое сообщение:
«Витя, ты прав в одном: нам не по двадцать лет. В этом возрасте люди уже понимают, что любовь — это не владение, а принятие. Ты хотел купить мое время, но предложил предать тех, кто любит меня бескорыстно. Мой выбор — верность. И это не кошки, Витя. Это я сама, которую ты так и не захотел увидеть. Прощай».
Я нажала «отправить» и заблокировала номер. Внутри было больно, как от свежего ожога, но за этой болью стояла странная, звенящая тишина. Я вышла на террасу. Солнце медленно поднималось над лесом. Маркиз сел рядом, щурясь на первые лучи.
— Ну что, Ваше Величество, — я почесала его за ухом. — Будем жить.
Я не знала тогда, что через неделю эта история сделает крутой поворот. Но в тот момент я была абсолютно уверена: я сделала самый правильный выбор в своей жизни.
Первые три дня после того, как я отправила сообщение и заблокировала Виктора, прошли в состоянии странного оцепенения. Знаете, это чувство, когда удаляешь зуб, который долго болел? Вроде бы источник боли исчез, но язык постоянно нащупывает пустое, ноющее место. Я заставляла себя погрузиться в рутину: полола грядки, чистила старый колодец, разбирала завалы на чердаке. Но мысли, как назойливые мухи, возвращались в тот роскошный ресторан.
— Ты дура, Лена, — сказала мне соседка по даче, Нинка, когда мы встретились у забора. — Такой мужик! Вдовец, богатый, статный. Ну подумаешь, кошки! Отдала бы их мне, я бы присмотрела. Ты бы хоть на старости лет в шелках походила, мир посмотрела. А теперь что? Опять навоз таскать и забор латать?
Я смотрела на Нинку и понимала, что она говорит голосом здравого смысла. Большинство женщин на моем месте покрутили бы пальцем у виска. Кто меняет жизнь в особняке на жизнь в старом доме с протекающей крышей? Кто выбирает «мяу» вместо «я люблю тебя, я обеспечу тебя всем»?
Но ночью, когда в доме становилось тихо, и только старые половицы поскрипывали под тяжестью времени, я чувствовала другое. Бусинка, та самая «негигиеничная» кошка, пришла ко мне, когда я плакала в подушку от накатившего одиночества. Она не просто легла рядом — она обхватила мою руку лапками, выпустив и тут же спрятав когти, и начала мерно вибрировать, забирая мою тревогу. Виктор бы так не смог. Он бы предложил мне психоаналитика или таблетку, но не свою душу.
На четвертый день пошел дождь. Тяжелый, серый, настоящий осенний ливень, который превратил дороги в кашу. Я сидела на террасе, завернувшись в старый плед, и пила чай из треснувшей кружки. На душе было муторно. Я вспоминала наши школьные годы. Витя тогда был другим — или мне так казалось? Он читал мне стихи Блока, он дрался за меня с хулиганами из соседнего района. Куда делся тот мальчик? Неужели деньги действительно выжигают в человеке всё мягкое, оставляя лишь стальной каркас целесообразности?
Я поймала себя на том, что жду. Жду, что он приедет, ворвется, скажет, что погорячился. Что он построит кошкам отдельный теплый флигель, что он примет меня со всем моим «багажом». Но телефон молчал. Входная калитка не скрипела. Только дождь барабанил по железной крыше, напоминая о том, что я уже не молода и сказки в моем возрасте заканчиваются именно так — тишиной.
К концу недели запасы кошачьего корма подошли к концу. Я обычно заказывала большую партию с доставкой, но в этот раз курьер позвонил и сообщил, что из-за размытых дорог грузовик застрял где-то под Дмитровом и будет только через два дня.
— Ну что, ребята, — вздохнула я, глядя на пустые миски. — Придется переходить на натуральное хозяйство. Пойду варить вам кашу с минтаем.
Маркиз посмотрел на меня с нескрываемым презрением. Он, аристократ до кончиков усов, признавал только определенную марку премиального корма с тунцом и креветками. Каша с минтаем в его планы не входила. Он демонстративно повернулся ко мне хвостом и уставился в окно.
Вечер субботы был особенно мрачным. Туман спустился такой плотный, что не было видно даже соседнего дома. Я зажгла свечи — электричество опять начало мигать, — и взяла книгу. Но читать не хотелось. Я думала о Викторе. Где он сейчас? Наверное, ужинает в очередном ресторане с какой-нибудь женщиной, у которой нет кошек, зато есть безупречный маникюр и готовность подстраиваться под его график. От этой мысли кольнуло где-то под ребрами. Не ревность, нет. Скорее обида за то, что тридцать семь лет ожидания и памяти разбились о нежелание человека потерпеть немного шерсти на ковре.
Вдруг где-то вдалеке послышался звук мотора. Не обычное тарахтение соседского «трактора», а утробный, мощный рык дорогого двигателя. Звук приближался, фары прорезали туман, полоснув по стенам моей комнаты. Сердце забилось в горле. «Не может быть», — прошептала я.
Машина остановилась прямо у моей калитки. Я вышла на крыльцо, накинув куртку. В свете мощных галогеновых ламп стоял огромный черный внедорожник. Дверь открылась, и из салона вышел человек. Из-за света я не видела лица, но узнала эту походку.
Виктор шел по грязи в своих дорогущих туфлях из телячьей кожи, которые стоили больше, чем мой забор. Дождь мгновенно намочил его кашемировое пальто, но он, казалось, этого не замечал. В руках он тащил два огромных, тяжелых бумажных пакета.
Он дошел до ступенек террасы и остановился, тяжело дыша. На его безупречном лице была смесь злости, усталости и чего-то еще... чего я раньше у него не видела. Смущения?
— Ты сумасшедшая женщина, Елена, — сказал он вместо приветствия. Его голос был хриплым. — Я неделю не спал. Я пытался убедить себя, что мне нужна тишина и чистота. Что я слишком стар для этого балагана.
Я молчала, боясь спугнуть момент. Маркиз вышел на крыльцо и, выгнув спину, предостерегающе шикнул на гостя.
— А потом я вспомнил, — продолжал Виктор, игнорируя кота, — как ты в девятом классе притащила в школу раненого вороненка и прятала его в парте. Ты тогда сказала, что если мы перестанем жалеть слабых, то сами станем кусками мяса.
Он с грохотом поставил пакеты на деревянный пол. Из одного выпала банка — тот самый элитный корм с тунцом и креветками, который так любил Маркиз. Там было банок двадцать, не меньше. И еще какие-то игрушки, когтеточка и огромный пакет наполнителя.
— Я объездил пять магазинов, — буркнул он, вытирая лицо платком. — Продавец сказал, что это лучший корм. И еще... я купил вот это.
Он полез во внутренний карман пальто и достал планшет. На экране была открыта страница какого-то архитектурного бюро.
— Это проект зимнего сада с подогревом пола. Пристройка к моему дому. С отдельным входом и... — он запнулся, — и игровыми комплексами для твоих хищников. Там плитка, которую легко мыть. Они будут жить с нами, но в своей зоне. Лена... я не могу без тебя. Оказалось, что в моем огромном доме слишком много тишины. И она меня убивает.
Я смотрела на него — мокрого, злого на самого себя, с кормом для кошек в руках — и чувствовала, как ледяная корка вокруг моего сердца окончательно тает.
— Витя, — я сделала шаг навстречу. — Твои туфли... они же безнадежно испорчены.
Он посмотрел вниз, на слой подмосковной глины, облепившей дорогую кожу, и вдруг коротко, по-мальчишески рассмеялся.
— К черту туфли. Лена, пусти меня в дом. Я промок, я голоден, и, кажется, твой главный кот сейчас прокусит мне штанину.
Я отошла в сторону, пропуская его. Маркиз, почуяв запах любимого тунца, сменил гнев на милость и начал тереться о мокрые брюки миллионера.
— Глава 2 закончилась, — подумала я, закрывая дверь. — Но, кажется, настоящая история только начинается.
Этой ночью в моем старом доме впервые за долгое время пахло не только мятой и дождем, но и мужским парфюмом, дорогим табаком и... надеждой. Мы сидели на кухне, Виктор пил чай из моей треснувшей кружки, а пять кошек сидели вокруг него плотным кольцом, словно принимая его в свою стаю.
— Знаешь, — сказал он, глядя на Бусинку, которая рискнула запрыгнуть к нему на колени. — У нее действительно очень умные глаза. Почти как у тебя.
Я улыбнулась. Это была победа. Не над ним, а над тем холодом, который чуть не разлучил нас навсегда.
Переезд в особняк Виктора не был похож на кадры из голливудских фильмов, где героиня просто порхает с бокалом шампанского по мраморным залам. Это была полномасштабная военная операция, в которой главными стратегическими объектами были пять переносок и тридцать коробок с рассадой, которые я наотрез отказалась бросать.
Виктор пригнал два грузовика и лично контролировал, чтобы грузчики не наклоняли коробки с моими любимыми сортовыми пионами. Он выглядел забавно: человек, привыкший управлять строительными холдингами, теперь бегал по участку в старой ветровке и кроссовках, отдавая команды: «Осторожно, здесь Клякса! Не ставьте коробку на Маркиза!».
Первый месяц в особняке на Рублевке стал испытанием для всех. Виктор сдержал слово: зимний сад был достроен в рекордные сроки. Это было произведение искусства — стеклянные стены, теплый пол из керамогранита и огромные кадки с пальмами и лимонными деревьями. Но кошки, как и следовало ожидать, имели свое мнение о «зонировании».
— Виктор Алексеевич, — вкрадчиво произнесла экономка Галина на второй день после нашего приезда, — Маркиз изволил почивать на антикварном секретере в малой гостиной. На том самом, восемнадцатого века. И, кажется, он уже попробовал на вкус инкрустацию.
Виктор, который в этот момент читал финансовый отчет, медленно поднял глаза. Я замерла, ожидая грозы. Он встал, прошел в гостиную и увидел Маркиза. Кот развалился на полированном дереве, сверкая медными глазами, и лениво точил когти о край столешницы, за которую коллекционеры отдали бы целое состояние.
Виктор подошел к нему, посмотрел в эти наглые глаза, а потом просто вздохнул.
— Ладно, Маркиз. Считай это твоим вкладом в современное искусство. Но если ты тронешь библиотеку — мы перейдем на режим санкций.
Он не выгнал его. Он просто купил специальный спрей с запахом цитрусовых и сам, лично, обработал ножки мебели. Я видела, как он это делал — неумело, ворча под нос, что «серьезный человек занимается чепухой», но с такой нежностью в движениях, что мне хотелось плакать от счастья.
Постепенно его «идеальный мир» начал трансформироваться. Особняк перестал быть похожим на мебельный каталог. На светлых диванах появились уютные пледы (чтобы скрыть шерсть), в углах притаились кошачьи домики, а в кабинете Виктора, рядом с портретом основателя династии, Бусинка свила себе гнездо из его старого кашемирового свитера.
Но самым удивительным изменением стал сам Виктор. В пятьдесят пять лет он вдруг обнаружил, что жизнь — это не только графики доходности и встречи с партнерами.
Однажды вечером я нашла его в библиотеке. В доме было тихо, только трещали дрова в камине. Виктор сидел в своем огромном кожаном кресле, а на его коленях, свернувшись клубком, спала Дымка. Самая пугливая из всех моих кошек, она раньше не подходила к мужчинам ближе чем на три метра. А теперь она мирно посапывала под его тяжелой ладонью.
— Знаешь, Лена, — тихо сказал он, боясь пошевелиться, чтобы не разбудить её. — Я ведь всю жизнь думал, что контроль — это и есть счастье. Чтобы всё лежало на своих местах, чтобы никто не нарушал границы, чтобы всё было предсказуемо. Я думал, что тишина в доме — это признак благополучия.
Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидела того мальчика Витю, который когда-то плакал над сбитым вороненком.
— А теперь я понимаю, что тишина — это просто отсутствие жизни. Без этих твоих хвостатых бандитов, без твоей земли на ботинках после сада, без вечного шума на кухне... этот дом был просто дорогой гробницей. Ты привела сюда жизнь. И я, кажется, впервые за двадцать лет начал дышать полной грудью.
Моя дача не была заброшена. Виктор нанял бригаду, они перекрыли крышу, обновили фасад и превратили старый домик в уютную «резиденцию для выходных». Теперь мы часто ездили туда вдвоем. Я копалась в розах, а Виктор... Виктор внезапно увлекся обрезкой деревьев. Оказалось, что строить дома — это одно, а помогать дереву расти — совсем другое удовольствие.
Конечно, не всё было гладко. Были моменты, когда мы спорили до хрипоты. Например, когда Рыжик уронил китайскую вазу династии Мин. Или когда я обнаружила, что Виктор втайне от меня подкармливает Маркиза дорогими сливками, которые коту категорически запрещены.
— Он так просил, Лена! — оправдывался он, пряча пустую баночку за спину. — Он посмотрел на меня как мой главный кредитор. Я не смог отказать.
Мелодрама нашей жизни превратилась в теплую комедию с элементами драмы, но в ней больше не было места ультиматумам. В пятьдесят пять лет мы оба поняли главную истину: любовь — это не когда ты ставишь человека перед выбором, а когда ты расширяешь свой мир настолько, чтобы в нем нашлось место для всего, что дорого твоему любимому человеку.
Прошел год. Был теплый летний вечер, мы сидели на террасе особняка. Виктор читал газету, я вышивала, а вокруг нас, в лучах заходящего солнца, резвились кошки.
— Слышишь? — вдруг спросил он, откладывая газету.
— Что?
— Шум.
Я прислушалась. Со стороны зимнего сада доносился грохот — это Клякса явно охотилась за какой-то невидимой мухой и сбила очередной цветочный горшок.
— Снова убытки, — усмехнулся Виктор, притягивая меня к себе и целуя в висок. — Но знаешь что? Это самый приятный шум на свете. Шум нашего дома.
Я закрыла глаза, чувствуя тепло его руки и слыша довольное мурлыканье Маркиза, который устроился у нас в ногах. Сказка не случилась сама собой — мы построили её своими руками, из обломков старых обид, из шерсти на коврах и из верности себе.
Я выбрала кошек — и в итоге получила и их, и человека, который научился любить их так же сильно, как меня. Оказалось, что в пятьдесят пять жизнь не просто продолжается — она только начинает играть своими истинными, глубокими красками. И эти краски — цвета гречишного меда, как глаза моего старого британского кота, и цвета надежды, которая никогда не умирает, если в сердце живет доброта.
