Телефон зазвонил ровно в восемь утра.
Она уже не спала. Лежала на спине, уставившись в потолок, где трещина над люстрой напоминала карту — ломаную, уходящую в разные стороны. Звонок разрезал тишину слишком резко, как будто кто-то включил свет в тёмной комнате.
— Ты не спишь? — голос матери был осторожный, выверенный. — Я тебя разбудила?
— Нет, — сказала она и поняла, что голос хриплый. — Я уже встала.
— Он вчера звонил.
Эти слова повисли между ними, как предмет, который ещё не уронили, но уже держат над полом.
Она медленно села на кровати, свесила ноги. Пол был холодный.
— И что он сказал?
— Что ты на эмоциях.
Мать сделала паузу — ту самую, которую всегда делала, когда пыталась быть нейтральной.
— Что вы поссорились, и ты его выгнала.
— Я его не выгоняла, — сказала она. — Я попросила уйти.
— Он переживает, — быстро добавила мать, будто это всё объясняло.
Она закрыла глаза.
— Мам, он изменял мне.
— Он сказал, что это неправда.
— Конечно, — выдохнула она.
— Он сказал, что ты сейчас не в себе, — мать говорила мягко, почти успокаивающе. — Что у тебя сложный период.
— А у него?
— У него работа. Стресс. Ответственность.
Мать словно оправдывалась, хотя никто её не обвинял.
— Я не на его стороне, — поспешно добавила она. — Просто… он так убедительно говорил.
— Мам, — она сжала край одеяла. — Ты сейчас повторяешь его слова.
Мать замолчала.
— Он сказал, что ты плохо спишь, — продолжила она после паузы. — Что ты почти не ешь. Что ты плачешь ночами.
— Он давно не живёт со мной.
— Я знаю.
Снова пауза. Длиннее.
— Просто… он попросил, чтобы я была рядом с тобой.
— Он попросил — или приказал?
— Не утрируй.
— Он позвонил тебе, чтобы объяснить, какая я, — сказала она тихо. — Не чтобы спросить, как я.
Мать вздохнула.
— Я просто хочу, чтобы вы поговорили спокойно.
— Мы говорили.
— Без криков.
— Он кричит тихо, мам.
Разговор закончился внезапно. Слишком быстро — как будто обе почувствовали, что дальше будет уже не «по-семейному».
Она долго сидела на кровати с телефоном в руках, пока экран не погас.
……………
Через час она вышла из дома.
В подъезде пахло пылью и вчерашним мусором. На лестничной площадке она столкнулась с соседкой — той самой, что всегда знала обо всех больше, чем нужно.
— Ой, здравствуй, — сказала та и тут же оглядела её с ног до головы. — Ты чего такая бледная?
— Плохо спала.
— Он уехал? — соседка понизила голос, наклонилась ближе. — Я видела, как он вчера с сумкой выходил.
— Да.
— Жалко, — покачала головой. — Такой мужчина.
— Какой?
— Серьёзный. Заботливый.
Соседка вздохнула, словно речь шла о чём-то утраченном навсегда.
— Он всегда спрашивал, как ты. Всегда здоровался. Не то что сейчас мужики.
Она кивнула — не потому что соглашалась, а потому что знала: если не кивнуть, разговор затянется.
……………
На работе Ира ждала у её стола.
— Тебе уже звонили? — спросила она без вступлений.
— Кто?
— Не угадаешь.
Ира скривилась.
— Твой.
— Что он хотел?
— Спросил, всё ли у тебя в порядке. — Ира внимательно посмотрела ей в лицо. — Сказал, что ты сейчас нестабильна.
— И ты?
— Я сказала, что ты взрослая и сама разберёшься.
Она помолчала.
— Но он умеет говорить.
— Он умеет внушать.
— Да, — Ира кивнула. — Именно.
……………
В обед пришло сообщение от Лены.
«Он был у меня».
Она почувствовала, как внутри что-то сжалось.
«Что он сказал?» — написала она почти сразу.
Ответ пришёл через несколько минут.
«Что ты его выгнала и теперь мстишь».
Она смотрела на экран, пока буквы не начали расплываться.
«А ты?»
«Я не знаю, кому верить».
Она долго не отвечала.
Потом написала:
«Поверь фактам. Он врёт нам обеим».
Ответа не было.
……………
Вечером он позвонил сам.
— Ты зачем рассказываешь всем, что я монстр? — голос был спокойный, почти усталый.
— Я никому ничего не рассказывала.
— Мне уже третий человек сказал, что ты на меня настраиваешь.
Он вздохнул — демонстративно.
— Зачем ты это делаешь?
— Я просто не вру.
— Ты драматизируешь.
Пауза.
— Ты понимаешь, как это выглядит со стороны?
— А как это выглядит?
— Как женщина, которая не справилась, — сказал он мягко. — И теперь разрушает всё вокруг.
— Ты звонил моей матери.
— Я попросил её помочь.
— Помочь кому?
— Тебе. — он понизил голос. — Ты сейчас неадекватна.
— Не говори это слово.
— Почему? — он усмехнулся. — Боишься, что оно подходит?
— Я боюсь, что ты снова убедишь всех в своей версии.
— В моей? — он вздохнул. — Я просто хочу, чтобы ты пришла в себя.
— А потом?
— Потом мы поговорим.
Пауза.
— Если ты будешь готова извиниться.
— За что?
— За сцену. За унижение. За то, что вынесла личное наружу.
— Я ничего не выносила.
— Ты сама не замечаешь, как всё портишь, — сказал он почти ласково. — Тебе всегда нужен конфликт.
— Нет. — она сжала телефон. — Мне нужна правда.
— Правда в том, что без меня тебе будет хуже.
— Мы это проверим.
Он замолчал.
— Ты ещё позвонишь, — сказал он наконец. — Я знаю.
— Возможно.
— Не тяни, — голос стал холоднее. — Я не люблю, когда со мной играют.
Она сбросила вызов.
……………
Поздно вечером пришло сообщение от матери:
«Он хороший. Просто вы оба устали».
Она не ответила.
Села на кухне, посмотрела на пустой стул напротив — тот самый, где он всегда сидел, закинув ногу на ногу.
Телефон завибрировал снова.
Сообщение от Иры:
«Слушай… он сегодня был у нас в отделе. Просто “поздороваться”.
Спросил, не нужна ли тебе помощь специалиста».
Она положила телефон на стол.
……………
Она долго сидела, не двигаясь. В квартире снова стало слишком тихо — так тихо, что собственное дыхание казалось посторонним. Она ловила себя на том, что дышит неглубоко, как будто не имеет права занимать воздух целиком.
Телефон лежал экраном вверх. Она не брала его. Не выключала. Просто смотрела — как на предмет, который может взорваться, если к нему прикоснуться.
Через десять минут пришло новое сообщение.
От него.
«Я правда волнуюсь. Ты сейчас не в себе. Это видно всем».
Она почувствовала, как внутри поднимается знакомая волна — не злость, не страх, а что-то среднее, вязкое. То, что он всегда называл эмоциональной нестабильностью.
Она не ответила.
«Я не обвиняю тебя», — пришло следом.
«Я просто хочу, чтобы ты была в безопасности».
Слово безопасности резануло сильнее, чем прямое оскорбление.
Она встала, подошла к окну. На улице уже стемнело. В соседнем доме в окнах загорался свет — жёлтый, тёплый, чужой. В этих квартирах люди жили, ели, ругались, мирились. Никто из них не знал, что в этой комнате сейчас кто-то постепенно перестаёт доверять собственной реальности.
Телефон снова завибрировал.
«Ты ела сегодня?»
Она сжала челюсть. Это был его любимый вопрос. Всегда. Даже раньше.
«Ты опять худеешь».
«Ты слишком мало ешь».
«Ты из-за этого плохо соображаешь».
Она набрала ответ. Стерла.
Набрала снова.
«Не пиши мне».
Ответ пришёл почти мгновенно.
«Вот видишь. Ты реагируешь агрессивно. Я же просто спросил».
Она почувствовала, как внутри всё сжимается — будто кто-то аккуратно, методично закручивает винт. Не резко. Не грубо. С терпением человека, уверенного в своём праве.
Следующий звонок был от матери.
— Я за тебя волнуюсь, — сказала она сразу, без приветствия. — Ты какая-то… не такая.
— В каком смысле?
— Раздражённая. Закрытая. Ты раньше такой не была.
Она усмехнулась — коротко, без радости.
— Раньше я была удобной.
— Не говори глупости.
— Мам, — она прижала телефон к уху сильнее, будто это могло удержать её на поверхности, — он тебе что сказал?
Мать замялась. Этот звук — короткая пауза перед ложью — она знала с детства.
— Он сказал, что боится за тебя.
— Чего именно он боится?
— Что ты можешь себе навредить.
Слова упали, как что-то тяжёлое. Не ударили — вдавили.
— Он это сказал?
— Он переживает, — повторила мать. — Он сказал, что ты в последнее время говоришь странные вещи.
— Какие?
— Что он против тебя. Что он что-то замышляет. — мать понизила голос. — Это звучит тревожно.
Она почувствовала, как в груди поднимается холод.
— Мам. Он это и делает.
— Ты видишь, — мать вздохнула, — ты снова всё перекручиваешь.
— Он изменил мне. Он ушёл. Он настраивает людей против меня. И теперь говорит, что я опасна для себя.
— Он просто пытается помочь.
— Кому?
— Тебе, — голос матери стал жёстче. — Ты же не железная.
Она закрыла глаза.
— А если я не хочу, чтобы он помогал?
— Тогда хотя бы не отталкивай всех остальных.
После разговора она долго сидела на полу в прихожей, спиной к стене. Колени подтянуты к груди. Пальцы немели — она даже не сразу поняла, что слишком сильно сжимает руки.
В голове крутилась одна мысль, липкая и навязчивая:
А вдруг они правда думают, что со мной что-то не так?
На следующий день он пришёл. Без предупреждения. Просто стоял под дверью.
Звонок был долгий. Настаивающий. Не резкий — уверенный.
Она открыла не сразу.
Он стоял спокойно, в пальто, без сумки. Как человек, который пришёл ненадолго, но по делу.
— Ты не отвечаешь, — сказал он вместо приветствия.
— Я просила не приходить.
— Ты не в том состоянии, чтобы принимать решения.
Он прошёл внутрь, не дожидаясь приглашения. Остановился слишком близко — так, что она почувствовала его запах. Знакомый. Привычный. Тот, который раньше означал дом.
Теперь — давление.
— Ты выглядишь плохо, — сказал он, оглядывая её. — Ты вообще спишь?
— Уходи.
— Не повышай голос.
Он сказал это тихо, но в его интонации было предупреждение.
— Я не повышаю.
— Повышаешь, — он чуть наклонил голову. — Ты просто не замечаешь.
Он прошёл на кухню, сел на стул — на свой стул. Как всегда.
— Я говорил с твоей матерью, — сказал он. — И с Ирой.
— Ты не имел права.
— Имел, — спокойно ответил он. — Когда речь идёт о твоём состоянии.
Она почувствовала, как внутри что-то рвётся — не громко, а с сухим треском.
— Моё состояние — не твой инструмент.
— Ты так говоришь, потому что не осознаёшь, — он посмотрел на неё внимательно, оценивающе. — Это нормально.
— Что нормально?
— Отрицание.
Он встал, подошёл ближе. Слишком близко. Она почувствовала, как тело напрягается само, раньше мысли.
— Ты сейчас не видишь, как это выглядит со стороны, — сказал он мягко. — Одинокая женщина, истерики, обвинения, изоляция…
— Ты изолируешь меня.
— Нет, — он покачал головой. — Ты сама.
Он протянул руку — не чтобы коснуться, а как будто обозначить пространство. Она отступила.
— Не делай так, — сказал он сразу. — Видишь? Ты пугаешься без причины.
— Потому что ты давишь.
— Я забочусь.
— Уходи.
Он вздохнул. Усталость была наигранной, почти красивой.
— Я не уйду, пока не буду уверен, что ты в порядке.
— А кто решает, в порядке ли я?
Он посмотрел прямо.
— Не ты.
Тишина стала звенящей.
— Ты это серьёзно сейчас сказал? — её голос дрогнул.
— Абсолютно, — он кивнул. — Ты сейчас не надёжный источник.
Он достал телефон, посмотрел на экран.
— Я не хочу делать ничего радикального, — добавил он, не глядя. — Но если ты продолжишь в таком состоянии… мне придётся подключить специалистов.
— Ты мне угрожаешь?
— Я тебя спасаю.
Она почувствовала, как ноги становятся ватными.
— Выйди из моей квартиры.
— Это наша квартира.
— Была.
Он усмехнулся.
— Ты правда думаешь, что кто-то поверит, что ты адекватно принимаешь решения?
Он шагнул ближе. Она упёрлась спиной в стол.
— Посмотри на себя, — сказал он тихо. — Ты дрожишь. Это не нормально.
— Ты сделал это со мной.
— Вот, — он кивнул. — Перекладывание ответственности. Классика.
— Я уйду, — сказал он наконец. — Сегодня.
Он взял пальто, направился к двери.
— Но мы ещё вернёмся к этому разговору.
— Нет.
Он обернулся.
— Да.
Он улыбнулся — той самой улыбкой, которую знали все: коллеги, друзья, родители. Улыбкой человека, которому верят.
— Потому что рано или поздно ты сама попросишь помощи, — сказал он. — И я буду единственным, кто скажет: я же говорил.
Он ушёл.
Она сползла по стене на пол. Руки тряслись так, что она не могла сразу подняться.
Телефон завибрировал.
Сообщение от Иры:
«Слушай… он сказал, что если ты откажешься от помощи, это уже тревожный сигнал».
Она уставилась на экран.