— Ну и погодка, Митрич, глянь, что творится. Чернота-то какая лезет, аж жутко, — соседка, баба Нюра, опасливо крестилась, придерживая платок, который уже начинал трепать поднимающийся ветер.
— Гроза будет, Нюрка. Лютая. Давно такой не было, — ответил старик, опираясь на черенок лопаты и сплевывая в высокую траву. — Небо будто свинцом налилось. Ты бы кур загнала, а то потом по всему району перья собирать будешь.
— Да уж загнала, и козу привязала. А вон, гляди, соседка-то наша, городская. Всё на крыльце стоит. Не боится?
— А чего ей бояться? У неё душа, поди, темнее этой тучи, — вздохнул Митрич. — Одинокая баба, что ей гроза…
Дождь собирался долго, мучительно, словно природа не могла решиться на последний шаг. Сначала небо над поселком затянуло тяжелой, сизой дымкой, в которой не было ни движения, ни просвета. Это была не просто облачность, а словно опустившийся на крыши домов небесный потолок, давящий своей массой.
Воздух стал плотным, осязаемо влажным. Он пах мокрой, прибитой к земле дорожной пылью, прелой прошлогодней листвой и озоном — резким, электрическим запахом надвигающейся бури. Птицы, обычно шумные и суетливые в это время года, спорящие за лучшие ветки для гнезд, вдруг разом затихли. Эта тишина была неестественной, напряженной, словно весь мир затаил дыхание, предчувствуя, что природа готовится к чему-то значительному, к какому-то грандиозному действу.
Ольга стояла на высоком крыльце своего дома, машинально вытирая руки о грубый льняной передник. Она смотрела на тучи, но видела не их. Она разглядывала свои руки. На пальцах, в самых мелких складках кожи, под коротко остриженными ногтями, застыла сероватая, въевшаяся пыль — высохшая глина. Для неё этот налет давно стал второй кожей, более естественной и честной, чем дорогие увлажняющие кремы с экстрактами орхидей, которыми она пользовалась в той, другой жизни. В жизни, которая теперь казалась сном. Там были бесконечные колонки цифр в "Экселе", квартальные отчеты, горящие дедлайны, интриги в курилке и ровный, стерильный гул кондиционеров в стеклянных офисах Москва-Сити.
Сорок восемь лет. Ольга часто думала об этой цифре, перекатывала её в мыслях, как гальку во рту. Она казалась ей странной, немного чужой, словно размер одежды, который ей не подходил. Внутри она чувствовала себя разорванной надвое: временами — совсем юной, потерянной девочкой, которой хочется спрятаться под одеяло, а временами — глубокой, уставшей старухой, прожившей три века и видевшей крушение империй. Середины не было. Золотая середина исчезла ровно пять лет назад, в тот дождливый ноябрьский вторник, когда не стало Ивана. Инфаркт. Мгновенно. Как выключили свет.
Она медленно перевела взгляд на задний двор. Там, под широким навесом, который она соорудила сама — пусть стропила были прибиты кривовато, но конструкция стояла надежно, — находилось её убежище. Там стоял её гончарный круг — старый, но отреставрированный, с тяжелым маховиком. Рядом темнела печь для обжига, сложенная из дорогого огнеупорного кирпича. Местные жители, проходя мимо её высокого дощатого забора, часто замедляли шаг. Они вытягивали шеи, вставали на цыпочки, пытаясь разглядеть, чем же целыми днями занимается эта странная городская женщина, променявшая комфорт столицы на глушь. Они шептались. Ольга знала, что они говорят, до неё долетали обрывки фраз у магазина: «Свихнулась от горя, бедняга», «Дикая какая-то стала, нелюдимая», «В земле ковыряется, как крот, вся чумазая ходит».
Ей было все равно. Абсолютно. Одиночество, которое поначалу пугало её до дрожи, душило ватной тишиной по ночам, со временем трансформировалось. Оно превратилось в густой, обволакивающий, почти уютный кокон. В этом коконе было безопасно. Здесь никто не требовал сводить баланс до копейки, никто бестактно не спрашивал, когда она планирует «взять себя в руки» и выходить замуж снова, никто не сочувствовал с фальшивой, заученной скорбью в глазах, за которой читалось лишь облегчение: «Слава богу, это случилось не со мной». Здесь была только она и глина.
Глина была честной. Это был самый честный материал на свете. Если ты ошибался, если твои руки дрожали или мысли были нечисты, она тут же оседала, шла трещинами или превращалась в уродливый, бесформенный ком на круге. Но она никогда не лгала. Она не лицемерила. Она помнила тепло рук, она была податливой, мягкой, но в то же время упрямой и характерной. Ольга научилась слушать её, вести с ней безмолвный диалог, где пальцы были красноречивее слов.
Первые крупные капли дождя ударили по жестяной крыше навеса внезапно, словно кто-то рассыпал горсть свинцовой дроби. Дзынь! Дзынь-дзынь! Ольга вздрогнула, выходя из оцепенения. Ветер резко усилился, налетел шквалом, пригибая к самой земле кусты смородины, которые еще не успели толком распустить клейкие почки. Старая яблоня заскрипела, жалуясь на непогоду. Начиналась настоящая весенняя буря — беспощадная, яростная и очищающая.
Она вернулась в дом и плотно закрыла за собой тяжелую дверь. Внутри царил другой мир. Здесь пахло сушеными травами — пучки мяты, зверобоя, душицы и чабреца висели под потолочными балками, источая горьковатый аромат луга. От русской печи шло живое, сухое тепло. Дом был старым, бревенчатым, почерневшим от времени, доставшимся ей от дальних родственников Ивана, о которых тот при жизни почти не вспоминал. Когда она, обезумев от горя, сбежала сюда из города, здесь царила полная разруха: прогнившие полы, мыши и пыль веков. Теперь же это было царство аскетизма и стерильной, почти монастырской чистоты. Никаких лишних вещей, никаких безделушек-пылесборников. Деревянный пол, выскобленный до желтой белизны, простые льняные занавески на окнах, массивный дубовый стол и полки вдоль всех стен. Полки, плотно уставленные её работами — горшками, кувшинами, чашами, вазами.
Ольга подошла к печи, ощущая лицом жар. Внутри, в тяжелом чугунном горшке, томилось жаркое. Она готовила его по старинке, как научилась по книгам: крупно нарезанный картофель, сладкая морковь, много лука, немного говядины — всё это, залитое крепким бульоном, томилось часами. Запах был густым, мясным и невероятно сытным. Она готовила много, по старой семейной привычке, хотя сама ела мало, часто забывая об обеде, увлеченная работой за кругом.
За окном громыхнуло так, что стекла жалобно звякнули в рамах, а пол под ногами дрогнул. Электрическая лампочка под потолком нервно моргнула раз, другой и погасла. Дом погрузился в серые сумерки. Ольга тяжело вздохнула, но без паники. Привычным, отработанным движением она достала из ящика стола толстую восковую свечу и коробок спичек. Электричество в их удаленном поселке было гостем капризным и ненадежным, исчезающим при любом серьезном порыве ветра. Трансформатор был старый, а чинили его долго.
— Ну вот, — тихо сказала она пустоте, глядя, как разгорается желтый огонек. — Опять темнота. Здравствуй, вечер.
Она села за стол, положив подбородок на скрещенные руки, и стала завороженно смотреть на пляшущее пламя свечи. Тени метались по бревенчатым стенам. Мысли текли медленно, вязко, как густой мед. Она вспоминала мужа. Не с той острой, разрывающей грудь болью, как в первые годы, а с тихой, светлой грустью. Иван любил дождь. Он любил такие вечера. Он любил сидеть на веранде, укутавшись в плед, с чашкой горячего чая с бергамотом и смотреть, как вода смывает пыль с уставшего мира.
«Это перезагрузка, Оленька, — говорил он своим спокойным баритоном, обнимая её за плечи. — Смотри. Природа нажимает кнопку "Reset". Все смывается, чтобы завтра начаться заново, чистым и свежим».
Сейчас природа явно решила перезагрузить всё основательно, может быть, даже переустановить систему. Ливень за стеной превратился в сплошной, неумолкающий гул, напоминающий рев водопада. Казалось, дом оторвался от фундамента и плывет в бушующем океане, как Ноев ковчег.
В этот момент, сквозь монотонный шум воды и раскатистые удары грома, она услышала звук. Тонкий, жалобный, совершенно неестественный для этой симфонии стихии.
Бип. Бип-бип.
Ольга подняла голову, прислушиваясь. Показалось? Может, птица? Или ветер в трубе?
Звук повторился. Длинный, надрывный, истеричный гудок автомобильного клаксона. Он доносился со стороны старой грунтовой дороги, которая огибала поселок по дуге и вела к новым дачным нарезкам. Стройка там шла вяло, участки покупали редко, и дорога эта даже в сухую погоду была испытанием для подвески. А сейчас, после часа такого тропического ливня, она должна была превратиться в вязкое болото из жирной чернозёмной каши, в ловушку для любого транспорта.
Ольга колебалась. Выходить из теплого дома в этот ад не хотелось ни капли.
«Кто-то застрял, — равнодушно подумала она. — Сами виноваты. Нечего ездить здесь в такую грозу, да еще и по грунтовке. Местные знают, что туда соваться нельзя».
Но гудок не умолкал. Он звучал снова и снова, и в этом механическом звуке теперь отчетливо слышалось человеческое отчаяние. Мольба.
Ольга встала. Совесть, эта назойливая привычка порядочных людей, не давала ей просто сидеть.
Она накинула старый прорезиненный плащ-палатку, который висел у двери еще с времен Ивана, надела высокие рыбацкие резиновые сапоги на шерстяной носок. Взяла с полки мощный аккумуляторный фонарь — подарок мужа, который она всегда держала заряженным на случай конца света.
— Господи, помоги дуракам, — прошептала она, перекрестилась и с усилием толкнула дверь, шагая из тепла в бушующую, холодную стихию.
На улице творилось форменное светопреставление. Ветер тут же швырнул ей в лицо горсть ледяных капель, больно ужалив кожу. Ольга поплотнее запахнула плащ, опустила голову и, пригибаясь, пошла на звук. Ноги скользили по размокшей траве. Грязь жадно чавкала, пытаясь утянуть сапоги, каждый шаг давался с трудом.
Пройдя метров двести и вымокнув, несмотря на плащ, она наконец увидела сквозь серую пелену свет фар. Два луча разрезали тьму, упираясь в кусты ивушки, неестественно заваленные набок. Это был небольшой белый фургончик-микроавтобус с ярким логотипом какого-то известного интернет-магазина на борту. Машина совершила роковую ошибку: водитель взял слишком вправо, и правые колеса съехали в глубокую колею, которую размыло мощным потоком воды с поля. Теперь фургон беспомощно лежал на боку, плотно сев «на брюхе» в глиняный плен.
Ольга подошла ближе, светя фонарем. Водительская дверь была распахнута настежь. Рядом с машиной, по колено в жидкой грязи, металась тонкая фигура. Это был парень, совсем молодой, почти мальчишка, худой, в насквозь промокшей дешевой форменной куртке. Он пытался подложить какие-то гнилые ветки под буксующее колесо, но делал это странно — одной рукой. Вторая рука безвольно висела вдоль тела, как плеть.
— Эй! — крикнула Ольга, стараясь перекричать вой ветра.
Парень дернулся всем телом, испуганно обернулся, чуть не упав в грязь. В резком синеватом свете диодного фонаря она увидела его лицо — мертвенно-бледное, перекошенное от боли и холода, с прилипшими ко лбу мокрыми прядями волос. Глаза были огромными, полными паники.
— Помогите! — крикнул он, но голос сорвался на визг. — Я... я застрял! И телефон не ловит! Ни черта не ловит!
Ольга подошла вплотную, освещая место катастрофы.
— Оставь машину! — скомандовала она тем самым жестким, командным тоном, который не терпел возражений. Тоном, которым она когда-то отчитывала нерадивых менеджеров за ошибки в отчетах. — Бесполезно! Ты её не вытолкаешь, даже не пытайся. Она села на мосты. Тут трактор нужен.
— Мне нужно доставить... У меня заказы... Сроки... Штрафы... — начал было лепетать парень, пытаясь снова ухватиться за грязное колесо, но его повело. Он пошатнулся.
Ольга направила луч фонаря на его руку. Он инстинктивно прижимал левую руку к груди правой, левое плечо выглядело неестественно угловатым, опущенным вниз.
— Что с рукой? — резко спросила она.
— Упал... поскользнулся, когда толкал в первый раз. Плечо... кажется, вылетело. Хрустнуло...
Он дрожал так сильно, что стук его зубов был слышен даже сквозь шум ливня. Его трясло как в лихорадке.
— Бросай всё к чертовой матери. Идем ко мне. Дом рядом. Ты замерзнешь насмерть или потеряешь сознание от болевого шока.
— Но машина... Товар...
— Никому не нужен твой товар, если ты сдохнешь в канаве! — рявкнула Ольга. — Закрывай!
Парень посмотрел на свой беспомощный фургон, потом на темную, решительную фигуру женщины с фонарем, похожую на какого-то мистического стража. Выбора у него не было. Смирившись, он кивнул, кое-как, дрожащими пальцами нажал кнопку на ключе, заперев машину — хотя вряд ли в такую погоду кто-то полез бы грабить курьера в этой глуши, — и побрел за Ольгой.
Путь назад показался вечностью. Ольга шла впереди, прокладывая путь лучом света, и каждые десять шагов оглядывалась. Парень шел, спотыкаясь, тяжело и хрипло дыша. Видно было, что боль в плече была адской, каждое резкое движение отдавалось вспышкой перед глазами.
Когда они наконец ввалились в дом, внезапная тишина показалась оглушительной, звенящей. Ольга тут же заперла дверь на засов, отсекая вой ветра и возвращая ощущение безопасности.
— Стой здесь, на коврике, не топчи, — сказала она, стряхивая плащ. — Снимай сапоги, если сможешь. Я помогу.
Она присела и помогла ему стянуть грязную, отяжелевшую обувь. Парень был совсем плох. Лицо серое, губы синие, взгляд расфокусирован. Гипотермия и шок.
— Как тебя зовут, горе-водитель? — спросила она, заглядывая ему в глаза.
— Кирилл, — выдохнул он, привалившись к стене.
— Я Ольга. Идем к печи, Кирилл. Живо.
Она провела его в главную комнату, усадила на широкий деревянный стул с высокой спинкой, придвинув его поближе к исходящему жаром кирпичу.
— Сейчас займемся рукой. Но сначала надо снять это мокрое тряпье. Иначе пневмонию схватишь.
Кирилл попытался расстегнуть молнию куртки, но пальцы не слушались, а левая рука была бесполезна. Ольга, не церемонясь и отбросив всякое стеснение, помогла ему. Мокрая синтетическая куртка, промокший свитер, липкая футболка — всё полетело в таз. Кожа парня была ледяной и покрытой "гусиной кожей".
— Сиди. Подожди минуту.
Она ушла в соседнюю комнату, открыла старый дубовый сундук. Оттуда пахнуло лавандой и нафталином. Она достала большой шерстяной свитер грубой вязки. Он был темно-серым, с высоким воротом. Это был любимый свитер её отца. Она хранила его как реликвию, редко доставала даже для проветривания. Но сейчас был особый случай — человеку нужно тепло.
— Надень. Он кусается, но греет как печка. Натуральная овечья шерсть.
Кирилл с трудом, стиснув зубы и тихо постанывая, натянул сухой свитер через голову. Он был ему велик размера на два, рукава пришлось закатать, но живое, сухое тепло натуральной шерсти сразу начало работать, разгоняя кровь.
— Теперь рука, — деловито сказала Ольга, придвигая аптечку.
Она не была врачом, но за двадцать лет жизни с Иваном, который был фанатом экстремальных походов, байдарок и гор, прошла не одни курсы первой помощи. Она знала, как выглядят переломы и вывихи. Она осторожно ощупала плечо. Кирилл зашипел, из глаз брызнули слезы.
— Вывих, — констатировала она уверенно. — Головка сустава вышла. Вправлять я не буду, я не хирург, могу защемить нерв или порвать связки. Мы её зафиксируем.
Она нашла эластичный бинт и большую косынку. Ловко, но предельно бережно примотала больную руку к туловищу, создавая полную неподвижность.
— Так легче? Не тянет?
Кирилл глубоко выдохнул, прикрыв глаза.
— Да... Спасибо. Меньше дергает. Она теперь как бы опирается.
— Вот и славно.
Ольга принесла ему стакан воды.
— Выпей. А теперь я тебя накормлю. Ты, наверное, голодный, как волк, да еще и стресс сжег все калории.
— Неудобно... — пробормотал Кирилл.
— Ешь, что дают, и молчи.
Кирилл сидел, откинувшись на спинку стула. Его перестало трясти. Тепло от печи проникало глубоко в кости, выгоняя ледяной ужас прошедшего часа. Боль в плече притупилась, став ноющим, терпимым фоном. Он наконец-то смог осмотреться. Дом был странным. В нем не было черного прямоугольника телевизора, не мигали роутеры, не было видно гаджетов. Стены из мощных бревен, пучки трав, запах дерева и чего-то еще... чего-то землистого, сырого и древнего.
Ольга возилась у печи. Она взяла ухват — настоящий, железный ухват! — и ловко, одним движением вытащила тяжелый чугунок из жерла. Потрясающий, густой аромат томленого мяса и овощей мгновенно заполнил комнату, и желудок Кирилла предательски, громко заурчал.
Она поставила чугунок на деревянную подставку и подошла к полкам.
Кирилл наблюдал за ней. В её движениях не было никакой суеты, свойственной городским женщинам. Она двигалась плавно, экономно, с каким-то внутренним достоинством и спокойствием. Она взяла с полки глубокую миску и кружку.
Когда она поставила дымящуюся посуду перед ним, Кирилл замер.
Это была не обычная тарелка из «Икеи» или стандартный китайский сервиз с цветочками. Миска была тяжелой, основательной, с толстыми, немного неровными краями. Она была темно-коричневой, почти черной снаружи, шершавой на ощупь, как кора дерева. Но внутри... Внутри она сияла сложным, глубоким зелено-бирюзовым цветом. Глазурь легла так причудливо, что казалось, будто на дне миски застыла живая речная вода с водорослями, или влажный мох в чаще леса после дождя. Потеки глазури создавали уникальный узор, который хотелось рассматривать бесконечно.
— Вот, ешь, — Ольга положила ему большую порцию жаркого деревянной ложкой. — Хлеб вчерашний, но свой, домашний.
Кирилл взял ложку здоровой рукой. Он был дико голоден, но не мог отвести глаз от посуды. Он коснулся края миски пальцами. Она была теплой, живой. Она идеально ложилась в ладонь, словно мастер создавал её, думая именно о том, как её будут держать, как пальцы будут обнимать эти бока.
Он начал есть. Еда была простой, крестьянской, но невероятно вкусной. Мясо таяло во рту, овощи пропитались мясным соком и ароматом дымка. Но вкус еды странным образом усиливался тактильными ощущениями от посуды. Казалось, что эта миска делает еду настоящей.
— Это... — начал Кирилл, проглотив кусок и вытирая губы тыльной стороной ладони. — Это вы сделали? Сами?
Ольга сидела напротив, подперев щеку рукой. Она пила чай из большой кружки, такой же странной, «неправильной» формы — немного сплюснутой, асимметричной, с удобной широкой ручкой, куда помещались все пальцы. Кружка была покрыта глазурью цвета грозового неба — серо-синей с металлическим отливом.
— Я, — просто ответила она, глядя в свою чашку.
— Она невероятная, — совершенно искренне, с детским восторгом сказал парень. — Я никогда такого не видел, честно. Даже в дорогих магазинах. Она какая-то... неправильная, кривоватая, но от этого еще красивее. Она настоящая.
Ольга слабо улыбнулась уголками губ. Впервые за этот бесконечный вечер её лицо посветлело, маска отчужденности спала.
— В природе нет прямых линий, Кирилл. Посмотри на дерево, на камень, на изгиб реки, на облако. Там нет идеальной геометрии, нет прямых углов. Я стараюсь делать так, как делает природа. Я не спорю с глиной, я иду за ней.
— А этот цвет внутри... Как вы этого добились? Это же космос какой-то.
— Это сложная глазурь. Я смешиваю её сама, по старым рецептам, но добавляю своё. Оксиды металлов — медь, железо, кобальт. Золу добавляю. Никогда не знаешь точно, что выйдет из печи. Огонь — мой соавтор. Он рисует свои узоры, и я не могу ими управлять, только просить.
Кирилл на время забыл о боли в плече. Он рассматривал кружку, из которой Ольга налила ему травяной чай с медом.
— У вас тут целая мастерская?
— На заднем дворе. Круг, печь на полтора куба. Я всё построила сама. Ну, почти всё. Местные мужики помогли с кладкой печи, это тяжелая работа, но чертежи и расчеты тяги были мои.
— Вы профессиональный гончар? Учились где-то? В "Строгановке"?
Ольга рассмеялась. Смех у неё был грудной, низкий, немного ржавый от долгого молчания, но приятный.
— Я бухгалтер, Кирилл. Бывший главбух крупной логистической компании. Двадцать лет я считала чужие деньги, оптимизировала налоги и боялась налоговой проверки. А потом... потом поняла, что моя жизнь утекает сквозь пальцы, как сухой песок. Ничего не остается. Отчет сдал — и забыл. А глина... глина остается. Черепки находят через тысячи лет. Это след.
Они говорили долго. Гроза за окном начала стихать, гром ушел далеко на восток, ворча там, как старый пес. Ливень превратился в монотонный, убаюкивающий дождь. Кирилл рассказал, что подрабатывает курьером по вечерам и выходным, пока учится в престижном университете на экономиста, потому что отец настаивает. Отец строгий, успешный, хочет передать сыну империю.
— Тебе не нравится экономика? — спросила Ольга, подливая чаю.
— Не знаю. Не то чтобы не нравится... Это скучно. Сухо. Цифры, графики, прогнозы. Мне нравится живое. Мне нравится, когда люди радуются. Вот как в ресторане. Приносишь еду — и человек счастлив, он улыбается. Это мгновенная отдача.
Ольга задумчиво кивнула.
— Понимаю. Кормить людей — это благородно. Это самое древнее проявление заботы.
Вскоре Кирилл начал клевать носом. Пережитый стресс, боль, тепло дома, сытная еда и успокаивающий голос хозяйки сделали свое дело. Глаза слипались.
— Ложись, — мягко сказала Ольга, кивнув на старый диван у стены, застеленный лоскутным одеялом. — Я постелила чистое белье. Утром решим, что делать с твоим "Титаником". Спи. Утро вечера мудренее.
Кирилл уснул мгновенно, едва его голова коснулась подушки, пахнущей свежестью и лавандой. Ольга еще долго сидела за столом, при свете свечи, вертя в руках свою кружку. Присутствие чужого человека в её крепости было непривычным, странным, но, к её великому удивлению, не раздражало. От парня исходила какая-то добрая, светлая, немного наивная энергия, даже несмотря на его беду. Он не был злым. Он умел видеть красоту.
Утро встретило их ярким, ослепительным солнцем. После ночной бури природа умылась. Воздух был прозрачным, как хрусталь, каждый листок, каждая травинка сверкали бриллиантами капель. Небо было пронзительно синим, без единого облачка.
Кирилл проснулся от умопомрачительного запаха свежего хлеба. Плечо болело, ныло, но уже не так остро и пугающе. Он сел, оглядываясь, пытаясь понять, где он. Воспоминания нахлынули волной.
На столе стоял глиняный кувшин с молоком и теплая, только из печи, высокая буханка хлеба с хрустящей корочкой.
Ольга вошла с улицы, в галошах, румяная от утренней прохлады.
— Проснулся, соня? Трактор я нашла. Сосед дядя Миша уже прогревает своего "Беларуса". Через час вытащит твой автобус. Он мужик опытный, аккуратно сделает.
— Спасибо вам, Ольга... я даже не знаю, как благодарить. Вы меня просто спасли.
— Не за что. Ешь давай, набирайся сил.
За завтраком, при ярком дневном свете, льющемся из окон, Кирилл снова не мог оторвать глаз от посуды. На этот раз он разглядел еще больше деталей. Тонкие кракелюры (сеточка трещинок) на глазури, переливы оттенков от золотистой охры до глубокого индиго, следы пальцев мастера на донышке.
— Ольга, — вдруг очень серьезно сказал он, отставив кружку. — А вы продаете это? Где ваш магазин? Инстаграм?
Ольга пожала плечами, намазывая масло на хлеб.
— Нет у меня Инстаграма. Иногда, когда накапливается много, вожу на ярмарку в райцентр по выходным. Но там спрос специфический. Людям нужны горшки для рассады да простые кружки с надписями «Любимой теще» или знаками зодиака. Мое им кажется грубым, тяжелым. "Бракованным", как однажды сказала одна дама.
— Они идиоты и ничего не понимают, — горячо, с юношеским максимализмом возразил Кирилл. — Это же... это чистый "ваби-саби", японская эстетика несовершенной красоты! Это сейчас самый горячий тренд в мировом дизайне! Люди платят бешеные деньги за такую "неидеальность". Это душа предмета!
Ольга махнула рукой, смущенно улыбаясь.
— Какой там дизайн, Кирилл. Это просто глина. И просто мои руки.
Через час приехал дядя Миша на своем тарахтящем, видавшем виды синем тракторе. Операция по спасению микроавтобуса прошла успешно и быстро. Кирилл, с подвязанной рукой, стоял рядом и нервно наблюдал, кусая губы. Когда машина, наконец, чмокнув грязью, оказалась всеми четырьмя колесами на твердой дороге, он с таким облегчением выдохнул, что казалось, сдулся.
Настало время прощаться.
— Я... я верну вам свитер, — сказал Кирилл, стоя у калитки и стягивая шерстяную вещь одной рукой.
— Оставь. В городе холодно может быть, да и плечу тепло нужно. Потом как-нибудь вернешь. Или выкинь, он старый.
Кирилл замялся. Он достал телефон, который наконец-то поймал слабенький сигнал сети.
— Можно я сфотографирую вашу посуду? Просто для себя. Чтобы не забыть эту красоту.
Ольга удивилась, но кивнула.
— Фотографируй, если хочешь. Жалко что ли.
Он вернулся в дом и сделал несколько десятков снимков: чашки, миски, большое плоское блюдо, стоявшее на полке, фактуру глазури крупным планом. Потом вышел, серьезно посмотрел на Ольгу своими ясными глазами.
— Спасибо вам. Вы меня спасли. И... вы настоящий мастер, Ольга. Правда. Не зарывайте это в землю.
Он сел в грязную по крышу машину и уехал. Ольга смотрела ему вслед, пока белый кузов не скрылся за поворотом дороги. Потом она вернулась в дом. Стало пусто. Непривычно, звеняще пусто.
Она помыла посуду, из которой он ел, вытерла её льняным полотенцем и поставила на полку. Жизнь вернулась в свою колею. Глина ждала.
Прошла неделя. Дороги подсохли, весна окончательно вступила в свои права, покрыв все вокруг буйной, яркой зеленью. Сирень набрала цвет. Ольга работала над новой серией ваз. Она пыталась поймать форму тяжелой капли, падающей с крыши — момент растяжения воды перед отрывом. Работа шла тяжело, глина капризничала, не хотела держать форму, оседала.
В субботу днем у её ворот мягко зашуршал шинами и остановился черный, огромный, дорогой внедорожник. Ольга, работавшая в саду и пропалывающая морковь, выпрямилась, вытирая тыльной стороной грязной перчатки пот со лба. Сердце екнуло. Кто это? Налоговая? Бандиты?
Из машины вышел Кирилл — уже без перевязи, в чистой рубашке, джинсах, улыбающийся во весь рот. А с водительского места поднялся высокий, представительный мужчина лет пятидесяти с благородной сединой в висках и умными, цепкими, очень внимательными глазами. Он был одет в дорогой стиль кэжуал — пиджак, футболка, мягкие мокасины.
Ольга подошла к калитке, чувствуя себя неловко в старых трениках и галошах.
— Здравствуйте, Ольга! — радостно крикнул Кирилл. — Я свитер привез! Постиранный!
Он держал в руках фирменный пакет.
— Здравствуй, Кирилл. Рада, что рука зажила. Быстро ты.
Мужчина подошел ближе и вежливо, с достоинством кивнул.
— Добрый день. Меня зовут Виктор Петрович. Я отец этого оболтуса, которого вы спасли.
— Ольга, — представилась она, пряча грязные руки за спину. — Просто Ольга.
— Мы можем войти? — спросил Виктор. Голос у него был глубокий, уверенный. — Это ненадолго. Мы не хотим отвлекать вас от дел.
Ольга открыла калитку.
— Проходите. Чай будете? У меня только травяной.
— Будем, — ответил Виктор, серьезно глядя ей в глаза. — С удовольствием. И если можно... из тех самых чашек.
Они сели за стол на открытой веранде, увитой девичьим виноградом. Солнце играло бликами на столешнице. Ольга принесла чайник и свое фирменное овсяное печенье с изюмом. Она поставила перед гостями тот самый сервиз — «речной», бирюзово-черный.
Виктор Петрович взял чашку в руки. Он не стал пить сразу. Он долго, молча вертел её, рассматривал дно, пробовал на вес, проводил пальцем по кромке. Его лицо, поначалу официально-вежливое, начало меняться. Исчезла маска бизнесмена, появилось выражение живого, профессионального интереса и, кажется, искреннего восхищения.
— Кирилл мне все уши прожужжал про вашу «волшебную избушку» и чудесную посуду, — наконец сказал он, аккуратно ставя чашку на стол, чтобы не стукнуть. — Показывал фото. Но фотографии, даже хорошие, не передают тактильных ощущений. Не передают веса, температуры, души вещи.
Он поднял глаза на Ольгу. Взгляд был прямым и честным.
— Ольга, я деловой человек, поэтому не буду ходить вокруг да около. Я владелец сети ресторанов в столице. Сейчас мы готовим к открытию новый, флагманский проект — ресторан современной русской кухни. Не этот лубочный китч «блины-икра-медведи-балалайка», а что-то настоящее. Корневое, глубинное, но современное. Мы полгода искали посуду. Перерыли всё. Смотрели каталоги Италии, Франции, заказывали образцы у модных московских керамистов. Всё не то. Слишком гладко, слишком идеально, слишком... бездушно. Штамповка, пусть и дорогая.
Он обвел рукой стол, указывая на чашки.
— А это — то, что нужно. Попадание сто из ста. В этом есть жизнь. В этом есть русская земля, глина, лес, река. Это стильно, брутально и честно.
Ольга молчала, сжимая руки под столом так, что побелели костяшки. Сердце колотилось где-то в горле.
— К чему вы ведете, Виктор Петрович?
— Я хочу заказать у вас полную сервировку для ресторана. Тарелки для подачи, супницы, соусники, чайные пары, блюда для десертов. Объем большой. Сроки обсудим, гнать не будем. Цену назовете вы — любую, в разумных пределах рынка авторской керамики.
Ольга растерялась. Она испугалась.
— Виктор Петрович, я... я не фабрика. Я работаю одна. У меня маленький круг, печь самодельная, она небольшая. Я не смогу сделать сотни тарелок. У меня нет таких мощностей, нет сил.
— А нам не надо быстро, — вмешался Кирилл, подаваясь вперед. — Пап, скажи ей! Нам надо именно так, как вы делаете. Каждая тарелка может быть разной. Чуть отличаться формой, оттенком. В этом и фишка! Ручная работа!
Виктор кивнул, соглашаясь с сыном.
— Мы готовы ждать. Мы сдвинем открытие, если надо. Мы можем помочь с оборудованием. Это будет инвестиция. Купим вам профессиональную муфельную печь с программным управлением, большую. Купим лучшую немецкую или донбасскую глину, глазури. Всё, что скажете. Наймете помощника, если захотите. Но я хочу, чтобы мои гости ели именно из этой посуды. Я вижу в ней концепцию моего ресторана.
Ольга смотрела на них. В голове роились сомнения. Снова ответственность? Снова обязательства, договоры, сроки? Она же бежала от этого. Но потом она посмотрела на свою чашку, стоящую на столе. Она вспомнила, как ей нравилось делать её, как глина пела в руках. И представила, как люди — красивые, нарядные, счастливые — будут касаться её работы, чувствовать тепло её рук, улыбаться, как улыбался Кирилл.
Это было не про отчеты, налоги и безликие цифры. Это было про творчество, которое нужно людям. Про след, который она может оставить.
— Я... я не знаю, — тихо сказала она. — Я отвыкла от такого темпа. Я боюсь подвести.
— Ольга, — мягко, с нажимом сказал Виктор, накрыв её ладонь своей на секунду. — Давайте попробуем сделать пробную партию. Штук двадцать. Салатники. Без жестких договоров пока. Я оплачу материалы и работу авансом. Если вам будет тяжело, если поймете, что это не ваше — мы остановимся. Без обид. Но не отказывайтесь сразу. У вас талант, Ольга. Талант, который грех прятать на заднем дворе от людей.
Жизнь Ольги изменилась, перевернулась, но не так, как она боялась. Она не вернулась в безумную офисную гонку.
Она осталась на своей любимой даче, но теперь её одиночество наполнилось плотным, звенящим смыслом. Виктор сдержал слово. Через неделю грузовик с манипулятором привез новую, блестящую хромом современную муфельную печь на 200 литров. Привезли полтонны отличной шамотной глины в вакуумных брикетах и коробки с профессиональными глазурями.
Ольга работала запойно, как в молодости. Она просыпалась с рассветом, полная идей и энергии. Она больше не чувствовала себя старухой. Она экспериментировала с формами, вспоминая рассказы Кирилла о блюдах, которые будут подавать. Для ухи из трех рыб она делала глубокие, толстостенные миски, похожие на обкатанные морем камни-валуны. Для изысканных десертов — плоские, легкие, почти невесомые блюда с глазурью нежного цвета утреннего тумана над рекой.
Кирилл часто приезжал. Он стал своего рода связным, курьером между Ольгой и отцом. Он привозил продукты из города, вкусный кофе, новости, забирал готовые партии, бережно упаковывая каждую тарелку в пупырчатую пленку. Он стал ей почти сыном, которого у неё никогда не было. Он помогал месить тугую глину, таскал тяжести, колол дрова, а иногда просто сидел рядом, пока она работала за кругом, и рассказывал об учебе. Он решил не бросать университет, но перевелся на факультет управления ресторанным бизнесом — это оказалось ему ближе.
Виктор Петрович тоже приезжал. Сначала официально, по делам — утвердить эскизы, подписать акты. А потом всё чаще просто так, без повода. Ему нравилось сбегать из шумного, давящего города в тишину Ольгиного дома. Ему нравилось сидеть на веранде, дышать этим воздухом. Ему нравилось смотреть, как она работает, как её сильные, чуткие руки превращают кусок грязи в произведение искусства.
Однажды, теплым августовским вечером, когда стрекотали цикады, они сидели на веранде. Основная партия посуды была готова и упакована.
— Вы удивительная женщина, Ольга, — вдруг сказал Виктор, глядя на закат. — Вы вернули мне интерес к моему же делу. Я ведь, честно говоря, уже хотел продавать бизнес. Устал, выгорел. Все казалось одинаковым. А теперь, глядя на эти тарелки, я вижу новый смысл. Вы вдохнули в проект душу.
Ольга улыбнулась. Её руки, все так же в следах глины, но теперь ухоженные и спокойные, лежали на столе.
— А вы, Виктор, вернули мне веру в то, что я кому-то нужна. Кроме своей печи и кошки.
Осенью, в золотом октябре, состоялось открытие ресторана «Терруар».
Ольга категорически не хотела ехать, стеснялась, искала отговорки. Но Кирилл и Виктор настояли, буквально взяли в осаду. Они прислали за ней машину с водителем.
Ольга надела простое, но элегантное темно-синее платье, которое купила много лет назад в Париже и ни разу не надевала. Волосы уложила мягкими волнами, подкрасила глаза. В зеркале на неё смотрела красивая, статная женщина, в глазах которой светилась жизнь.
Когда она вошла в зал ресторана, у неё перехватило дыхание. Интерьер был сдержанным, благородным, в природных тонах: много натурального дерева, необработанный камень, грубый лен, живой мох на стенах. Свет был мягким, приглушенным, интимным. И на каждом столе, под лучами точечных светильников, стояла её посуда. Она сияла. Она жила. Она была здесь главной героиней, центром композиции.
Гости — бомонд, критики, блогеры — восхищались. Ольга видела, как люди берут тарелки в руки, переворачивают их, смотрят на клеймо мастера (её инициалы «О.М.», которые Виктор уговорил ставить), как они гладят пальцами шероховатые бока чашек, обсуждая текстуру.
Виктор вышел на небольшую сцену с микрофоном.
— Друзья, — сказал он, и зал затих. — Сегодня особенный вечер. Мы открываем не просто место, где можно вкусно поесть. Мы открываем место, где живет душа. Где есть связь с корнями. И эту душу нам подарила замечательный мастер, настоящий художник — Ольга.
Он нашел её взглядом в зале, улыбнулся и пригласил к себе жестом.
— Ольга, прошу вас!
Ольга вышла, сгорая от смущения, под громкие, искренние аплодисменты. Ноги дрожали. Виктор взял её за руку. Его ладонь была теплой, сухой и надежной.
— Спасибо, — шепнул он ей так, чтобы слышала только она. — Ты прекрасна.
Прошел год.
Гончарная мастерская на даче разрослась. Теперь это была пристройка с большими окнами. У Ольги появилась помощница — девочка Катя из местных, талантливая и молчаливая, которая тоже полюбила глину всем сердцем. Заказы поступали не только от Виктора, но и от других рестораторов, сарафанное радио работало отлично. Но Ольга брала лишь те заказы, что были ей по душе, не гналась за рублем.
Но главное изменилось не в работе.
Воскресный обед на даче стал нерушимой традицией. Кирилл приезжал со своей девушкой, смешливой студенткой Аней. Виктор, закатав рукава дорогой рубашки, стоял у мангала, колдуя над шашлыком (он утверждал, что у Ольги на воздухе мясо получается вкуснее, чем у его мишленовских шеф-поваров).
Ольга накрывала на стол на веранде. Она ставила свои лучшие, самые новые тарелки, которые еще никто не видел.
Она смотрела на этих людей. На молодого, возмужавшего Кирилла, который что-то увлеченно рассказывал отцу. На спокойного, уверенного Виктора, который теперь смотрел на неё с той особой, спокойной нежностью, которую невозможно сыграть и которую невозможно не заметить.
Они стали её семьей. Настоящей, крепкой семьей, которая родилась из весенней грозы, куска глины и тарелки горячего жаркого.
Она больше не была одинокой «странной женщиной» с заднего двора. Она была Мастером. Она была любимой женщиной. Она была счастливой.
Бог не дал ей детей раньше, в молодости, но, кажется, у судьбы были свои, окольные, неисповедимые пути. Глиняный горшок, созданный её руками, оказался тем волшебным сосудом, в котором сохранилось, выжило в бурю и проросло зерно новой жизни.
Ольга улыбнулась выглянувшему солнцу, вытерла руки о передник — привычка осталась — и громко позвала:
— Мальчики! Девочки! Идите к столу! Всё готово! Стынет же!
По саду разнесся дружный смех, звон отодвигаемых стульев, и этот звук был лучшей симфонией, которую она слышала за последние годы. Глина застыла, приняв самую совершенную форму — форму счастья.