В мастерской, где воздух пахнет ладаном и старыми книгами, старый часовщик Альдо показывал своему внуку Луке секрет, передававшийся в их семье поколениями.
«Видишь эти часы? — Его морщинистый палец указал на сложный механизм под стеклянным колпаком. — Они не просто отсчитывают время. Они его вкушают».
Лука присмотрелся. Внутри корпуса, рядом с шестерёнками и пружинами, стояла крошечная колба с тёмно-янтарной жидкостью.
«Это — настойка из слёз Сирен, — прошептал Альдо. — Не буквально, конечно. Это метафора. Концентрат всех горьких моментов, всех утрат, которые переживает сердце. Питие из горечи, настойка ада, как сказал один поэт».
Он рассказал историю. Часы создал его прадед, Леонардо, для женщины по имени Элиана. Их любовь была бурным морем: моменты блаженства сменялись разлуками, ревностью, мучительными недопониманиями. «То я страшусь, то взят надеждой в плен», — цитировал старик, глядя на пламя свечи. Они были близки к «богатству» взаимопонимания, но снова и снова «лишались этого клада».
Однажды, после особенно горькой ссоры, Леонардо, отчаявшись, запечатал в часы каплю вина, смешанную со слезами — своими и её, которые он собрал с письма, где капли упали на чернила. Он хотел сохранить боль как напоминание. Но случилось чудо: когда часы начали тикать, настойка внутри заиграла разными оттенками — от тёмной горечи до светлого золота. Она реагировала не на время, а на качество проживаемых рядом с часами моментов. Чем сильнее была боль, преодолённая ради любви, тем прекраснее сияла жидкость, питая механизм, делая его ход точнее, а бой — глубже.
«О, благодетельная сила зла! — говорил Альдо. — Видишь ли, Лука, всё лучшее от горя хорошеет. Любовь, которую не испытали огнём, — как цветок без корней. Она может быть красивой, но недолговечной. А та, что сожжена дотла, но воскресла… она цветёт пышнее и зеленеет прочнее».
Но был и второй набор часов, созданный учеником Леонардо, талантливым, но нетерпеливым Карло. Он решил усовершенствовать идею. «Зачем страдать? — рассуждал он. — Зачем пить из горьких слёз?» Он заполнил колбу в своих часах сладким ликёром, эссенцией лёгких улыбок и непринуждённых встреч. Его часы тоже шли, тикали мелодично. Их охотно покупали. Они не требовали «трудного счастья».
Альдо подвёл Луку к другой витрине. Там стояли часы Карло, красивые, но… обычные. Их тиканье было просто тиканьем. Колба внутри была мутной и неподвижной.
«Он получил желаемое? — спросил Лука, глядя на богатую отделку часов Карло.
— Он получил удобное, — поправил дед. — И всю жизнь жалел себя, что его не оценили по-настоящему, жаловался, что у Леонардо просто был лучший маркетинг. Он не понял главного. Самые стойкие, те, кто готов сражаться со штормами в своей душе, кто не бежит от «настойки ада», — только они получают доступ к иному богатству. Их счастье, отточенное трудностями, как алмаз углём, становится совершенным. Несломленным. Вечным».
Лука посмотрел на главные часы. Луч заката упал на колбу, и та вспыхнула изнутри целой симфонией света — кроваво-красным, глубоким синим, тёплым янтарным и, в самом центре, ярчайшим, чистым золотом.
«Так после всех бесчисленных утрат, — тихо прочёл Альдо заключительные строки, — во много раз я более богат».
Часы пробили шесть. Звон был не металлическим, а похожим на отголосок далёкого моря, преодолевшего бури и обретшего покой. Лука понял. Он понял, что истинное счастье — не отсутствие бурь, а умение плавать. Не отсутствие слёз, а то, как ты их преображаешь. И что любовь, та самая, ради которой стоит жить, никогда не бывает простой. Она — сложный, точный и прекрасный механизм, смазанный горькими слёзами и оттого работающий безупречно.