Двадцать седьмое декабря было днём, когда мир Степана дал трещину. Не громко, не драматично — с тихим, леденящим душу щелчком в трубке телефона. Его девушка Анастасия, голос которой обычно звучал, как тёплый мёд, на этот раз была похожа на шершавую наждачку.
— Степа, нам нужно поговорить. Точнее, я должна тебе кое-что сказать.
Они должны были встречать Новый год в Альпах. Путёвки куплены, чемоданы мысленно собраны. Степан работал сверхурочно три месяца, чтобы оплатить эту сказку.
— Я лечу в Альпы. Но… не с тобой. Я встретила того, с кем мне по-настоящему хорошо. Мы… мы с Сергеем уже давно… Ты не сердись, пожалуйста. Ты же взрослый.
Он не сердился. Он онемел. Взрослый тридцатилетний мужчина, архитектор, построивший не один дом, сидел на полу в своей стильной, стерильно-холодной квартире-студии и чувствовал, как рушатся стены его собственного мира. Не её измена была ударом — ударом была запланированность. Она взяла его путёвку. Его подаренную путёвку.
Тридцать первое декабря застало его в том же положении, только на полу уже валялись упаковки от дошираков и пустые банки из-под энергетиков. Телефон гудел сообщениями от друзей: «Степан, ты где? Мы уже собираемся!». Он отправил всем шаблонное: «Температура, ребята, не могу». Ему было стыдно признаться в своём крахе.
В шесть вечера он всё же принял душ. Механическое действие живого человека. Оделся. Вышел на улицу. Морозный воздух обжёг лёгкие, но не прочистил мозги. Город сверкал, смеялся, нёс в руках ёлки и бутылки шампанского. Он был инородным телом в этом веселье. Он шёл без цели, пока ноги не привели его в маленький сквер у старой кирпичной библиотеки. Здесь было тихо и пустынно. Он сел на холодную лавочку, достал из кармана маленький, купленный ещё для Анастасии, подарочный флакон дорогих духов, который так и не решился отдать, и зачем-то вылил его содержимое на снег под скамьёй. Апельсиново-ванильный аромат смешался с запахом мороза — абсурдный памятник умершим чувствам.
— Завидую вашему жесту, — раздался тихий голос слева. — Дорогое на помойку — это сильно.
Он вздрогнул. На соседней скамье, закутанная в огромный белый пуховик, сидела девушка. Лица почти не было видно из-под капюшона и вороха шерстяного шарфа, только кончик носа, красный от холода, и пара огромных, невероятно грустных серых глаз.
— Я не на помойку… — начал он и замолчал. Звучало глупо.
— На снег. Это ещё романтичнее. Памятник несбывшемуся. Я, кстати, за компанию могу выкинуть свой, — она пошарила в сумке и достала коробочку. — Новые туфли. Специально к Новому году. Каблук, лак, мечта. Только мечтать в них оказалось не о ком.
Она швырнула коробку в сугроб. Жест был таким же отчаянным и нелепым, как его.
— Что случилось? — спросил Степан, и его собственный голос, задающий вопрос живому человеку после дней молчания, показался ему чужим.
— Муж. Вернее, бывший. Должен был прилететь из командировки сегодня утром. Встретить со мной год. Вместо этого прислал смс. «Лена, прости. Встретил любовь всей своей жизни. Не вернусь. Документы вышлешь». Прямо как в плохом сериале, да? — она горько усмехнулась. — А у вас?
— Девушка. Улетела в Альпы. С любовью всей своей жизни. Тоже не я.
Они помолчали. Тишина была не неловкой, а объединяющей. Два островка горя в бушующем море всеобщего веселья.
— Меня, кстати, Степан.
— Лена.
Он посмотрел на часы. Без двадцати восемь.
— И что будем делать? Сидеть здесь до утра и пугать прохожих своим траурным видом?
— У меня есть вариант, — сказала Лена, копаясь в сумке. — Но он безумный. У меня там, — она кивнула в сторону пятиэтажки за сквером, — квартира. Вернее, была наша. Я сегодня должна была её освободить, по договорённости. Вещи уже вывезла, ключи завтра утром должна оставить в агентстве. Но сейчас она ещё моя. И там есть… ну, почти ничего нет. Но есть пол, работающее отопление и… — она с торжеством достала из глубины сумки бутылку полусладкого советского шампанского. — Аварийный запас. На случай, если всё будет совсем плохо. Кажется, этот момент настал. Не хотите разделить со мной пол и шампанское? Без подтекстов. Как два потерпевших крушение.
Это было самое нелепое предложение в его жизни. И самое искреннее.
— Боюсь, мой «аварийный запас» ограничивается вот этим, — он показал пустой флакон.
— Зато у вас, наверное, есть руки? Чтобы открыть эту бутылку. У меня как-то не получается.
Квартира была пустой. От неё оставался только запах свежей краски и пустое, гулкое эхо. В центре гостиной на разостланной газете лежали две бумажные тарелки, пачка печенья «Юбилейное», та самая бутылка шампанского и… два мандарина.
— Банкетный зал «Былое», — с горькой иронией произнесла Лена, скидывая пуховик. Под ним оказалась просторная серая кофта. Она была лет двадцати восьми, с милым, уставшим лицом и тёмными кругами под глазами. Не красавица, но в её лице была какая-то чистая, незамутнённая искренность.
— Шикарно, — честно сказал Степан.
Они сели на пол, прислонившись спиной к стене. Лена протянула ему бутылку.
— Ваша честь, мужская работа.
Он ловко открыл шампанское. Пена брызнула на газету. Они чокнулись пластиковыми стаканчиками.
— За то, чтобы этот год наконец кончился, — сказала Лена.
— За то, чтобы следующий был хотя бы честным, — добавил он.
Они пили, ели печенье, молчали. И это молчание было удивительно комфортным. Не нужно было притворяться весёлым, строить из себя успешного. Можно было просто быть разбитым.
— Знаешь, что самое обидное? — вдруг сказала Лена, глядя в потолок. — Я не туфли жалею. Я жалею о времени. Семь лет. Я в это время верила, строила планы, занавески выбирала… А он в это время… встречал любовь всей своей жизни. Я чувствую себя не преданной женой, а дурищей, которая семь лет играла в одни ворота.
— Я понимаю, — кивнул Степан. — Я три года вкалывал, чтобы сделать «нас» обеспеченными. А она в это время… искала, с кем ей «по-настоящему хорошо». В Альпах.
Он рассказал ей про путёвки, про сверхурочные, про свою глупую уверенность в завтрашнем дне. Она слушала, не перебивая, и в её глазах он видел не жалость, а понимание. Такое же глубинное, как его собственное.
— Ладно, хватит грустить! — Лена вдруг встала, отряхивая крошки. — У нас есть ровно… — она посмотрела на часы в телефоне, — три часа до полуночи. И пустая квартира. Давай хотя бы нагадим тут по-полной, раз уж она переходит каким-то жуликам из агентства!
Идея была бредовой. И гениальной.
— Чем будем гадить? — с готовностью спросил Степан, поднимаясь.
— Мелом! — Лена побежала в коридор и вернулась с обломком детского мелка, валявшимся в углу. — Я метила, где шкаф стоял. Рисуй!
И они стали рисовать. На стенах, с которых только что содрали обои, готовые под чужой ремонт. Степан, архитектор, вывел ровными линиями фантастический город будущего с летающими мостами. Лена, которая, как выяснилось, работала корректором в издательстве, рядом написала каллиграфическим почерком: «Здесь могла быть ваша цитата из Бродского». Они рисовали смешных монстров, писали глупости, вспоминали самые нелепые моменты из своих прошлых отношений и превращали их в комиксы на стенах. Пустота наполнялась смехом, их смехом, и следами мела на пальцах.
За час до Нового года они выдохлись, сидя на полу среди своих «граффити».
— Голодно, — констатировал Степан. Печенье закончилось.
— У меня в сумке, кажется, есть что-то ещё… — Лена полезла в свою бездонную сумку и вытащила… банку шпрот и батон. — Вот! Настоящий пир!
Они ели шпроты с хлебом, запивая тёплым шампанским, и это был самый вкусный ужин в их жизни. Потому что он был честным. Без понтов, без ожиданий, просто два голодных человека делятся едой.
— А что ты хотела бы прямо сейчас? Не в глобальном смысле, а вот сию секунду? — спросил Степан, облизывая палец.
— Горячего чая, — мечтательно сказала Лена. — И… музыки. Не новогодней, а просто какой-нибудь. Тихой.
Степан достал телефон. У него было немного процентов зарядки, но в наушниках, которые он вытащил из кармана, оставался заряд. Он вставил один наушник себе, другой протянул Лене. Включил случайный плейлист. Зазвучал тихий, меланхоличный джаз.
Они сидели, прислонившись головами к одной и той же стене, слушая одну музыку на двоих, смотря в одну и ту же пустоту, которая вдруг перестала быть пустой. Она была наполнена тишиной, которая не давила, а обволакивала. И пониманием.
Когда на телефоне Лены, лежавшем на газете, появился циферблат с обратным отсчётом, они переглянулись.
— Ничего не будем желать, — сказала Лена. — А то с нашим-то везением…
— Давай просто поблагодарим, — предложил Степан.
— За что?
— За то, что сегодня не замёрз на скамейке в одиночестве.
Бой курантов они слушали в тишине, глядя в экран. Когда раздался последний удар, они чокнулись стаканчиками.
— За честность, — сказала Лена.
— За пустые стены, на которых можно рисовать что угодно, — добавил Степан.
Утром первого января они проснулись, скинув с себя один пуховик — его — как одеяло. Спали на полу, голова к голове. Лена первая открыла глаза.
— О Боже, мы в пустой квартире. И это не сон.
— К счастью, не сон, — прохрипел Степан, приподнимаясь. Шея болела жутко, но на душе было… спокойно. Пусто, но спокойно.
Они привели себя в порядок у единственной раковины в ванной. Лена собрала свой нехитрый образ и макияж.
— Ну что, капитаны тонущих кораблей, — сказала она, оглядывая свои рисунки на стенах. — Пора сдавать этот плавучий остров.
— Куда ты? — вдруг спросил Степан, и вопрос повис в воздухе серьёзнее, чем должен был.
— Не знаю. К подруге на время. Потом… буду искать работу, комнату. Жить.
— У меня есть диван. И кофеварка, — выпалил он. И сразу испугался, что это прозвучало как приглашение. — В смысле… если тебе нужно время, чтобы прийти в себя. Без… всего того. Просто как сосед по трагедии.
Она посмотрела на него долгим, изучающим взглядом.
— Ты не маньяк?
— В прошлой жизни был архитектором. В этой, видимо, буду бездомным художником по мелу.
Она улыбнулась.
— Хорошо. На три дня. Пока не найду комнату.
Она переехала к нему на три дня. Потом на неделю. Потом она нашла удалённую работу и стала платить половину за коммуналку. Они жили как два солдата в окопе — делили территорию, обязанности, продукты. Говорили мало, но всегда по делу. Он научил её делать настоящий кофе. Она научила его готовить простую, но вкусную пасту. Они смотрели вечерами старые фильмы и смеялись над одними и теми же шутками.
Прошло два месяца. Однажды вечером, разбирая коробку со старыми книгами, Лена нашла эскизный проект Степана — тот самый фантастический город с летающими мостами, который он нарисовал на стене той пустой квартиры.
— Ты это серьёзно проектировал?
— Мечтал. Но это нереализуемо.
— Почему? — она посмотрела на чертёж, а потом на него. — Мне кажется, всё реально. Если очень захотеть.
Он посмотрел на неё. На эту девушку с серыми глазами, которая не боялась пустых квартир, еды из банки и начала с чистого листа. Которая верила в его сумасшедшие города.
— Лена… А давай попробуем.
— Что попробуем?
— Всё. Не как соседи по несчастью. А как… партнёры. Постройщики нового. Я… я не обещаю Альп. Я обещаю честность. И горячий чай, когда будет плохо.
Она молчала. Потом подошла к стене, где у него висел безжизненный постер, взяла со стола карандаш и нарисовала прямо на обоях маленький, кривоватый домик. А рядом вывела: «Здесь будет наш город».
— Я согласна, — сказала она просто. — Но только если наш город будет с библиотекой. И мандаринчиками !
Через год они всё ещё жили в его квартире. Но это была уже не его квартира. Это был их штаб. На стене вместо постера висел большой лист ватмана с реальным, постепенно обрастающим деталями, проектом небольшого, но уникального жилого комплекса. Его проект. Их мечта.
А в день годовщины их встречи на скамейке, Степан принёс домой маленькое деревце в горшке. Мандариновое.
— Чтобы пахло круглый год, — сказал он.
Лена обняла его и положила голову ему на плечо. За окном снова падал снег, готовя город к новому празднику. Но они больше не боялись Нового года. Потому что самое страшное и самое прекрасное уже случилось с ними в ту ночь, когда два осколка разбитых сердец, сидя на полу в пустоте, нашли в друг друге целый мир. И теперь им предстояло строить его вместе — не на песке старых обещаний, а на прочном фундаменте пережитой стужи и общего, честно разделённого куска хлеба.