Королевское правосудие: кастрация как аргумент в споре о верности
Португальский король Педру I был человеком принципов. По крайней мере, когда речь шла о морали других людей. За свою одержимость законом он получил сразу два прозвища, которые идеально отражали его натуру, — «Справедливый» и «Жестокий». С одинаковым рвением он следил за добродетелью придворных дам и за нравами крестьянок в деревнях. Попробуй только прикоснуться к замужней женщине, девице или — не дай бог — монахине, и неприятности были обеспечены. Король не шутил. Его правосудие было быстрым, показным и, как правило, кровавым. Один из его любимцев, статный молодой человек по имени Афонсу Мадейра, убедился в этом на собственном горьком опыте.
При дворе Педру служил способный чиновник по имени Лоренсу Галван. Человек редкого склада: исполнительный, неподкупный и преданный королю до мозга костей. Монарх ценил таких людей, доверял Галвану и держал его при себе. У этого образцового слуги была жена — Катарина Тоссе. Как пишут хроники, она была «крепкой, цветущей и весьма статной, с изящными манерами и добрыми нравами». Проще говоря, красавица, от которой у придворных кавалеров перехватывало дыхание. И у одного из них, того самого Афонсу Мадейры, дыхание действительно перехватило. Он был полной противоположностью сухому бюрократу: молод, дерзок, герой турниров, отменный охотник — словом, мечта любой женщины, уставшей от правильного и скучного мужа. И этот герой, плюнув на инстинкт самосохранения, влюбился в Катарину.
Его страсть разгорелась с такой силой, что он не мог прожить ни дня, не увидев предмет своего обожания. Но как подобраться к добродетельной жене королевского чиновника, за чьей нравственностью следит сам король? Афонсу выбрал путь иезуитской хитрости: он вошёл в доверие к мужу. Он стал лучшим другом Лоренсу Галвана. Куда бы король ни посылал своего чиновника, Мадейра следовал за ним, останавливался в его доме, вёл долгие беседы, отводя всякие подозрения. А по вечерам, в присутствии ничего не подозревающего рогоносца, он брал в руки инструмент, пел серенады, полные намёков, и так выразительно смотрел на Катарину, что та понимала всё без слов. Лёд был сломан. Вскоре сладкая парочка в полной мере предавалась своим «давним желаниям».
Однако такие вещи редко остаются тайной надолго, особенно при дворе, где у стен есть уши, а у слуг — длинные языки. Слух дошёл до короля Педру. Он воспринял его как личное оскорбление, словно речь шла о его собственной жене или дочери. Вся прежняя благосклонность к лихому оруженосцу испарилась в одно мгновение. Монарх отдал приказ, от которого стыла кровь в жилах. Афонсу Мадейру схватили прямо в его покоях и без суда и следствия навсегда лишили самой возможности быть мужчиной. Вмешательство было радикальным и окончательным. После казни несчастного просто выбросили на улицу. Удивительно, но он выжил. Хроника бесстрастно сообщает: «Он оправился и раздался в ногах и теле, и прожил несколько лет с бледным, безбородым лицом, а затем умер от естественной печали». Скорее всего, от тоски по утраченной части себя. Король Педру, восстановив справедливость, несомненно, спал спокойно, укрепив нравственные устои своего королевства. Примечательно, что сам он вошёл в историю благодаря одному из самых страстных и трагических внебрачных романов — с Инес де Кастро, фрейлиной своей жены. Когда Инес была убита по приказу его отца, Педру, став королём, жестоко отомстил её убийцам, а затем, согласно легенде, велел извлечь тело возлюбленной из могилы, облачить в королевские одежды, усадить на трон и заставить придворных приносить ей присягу верности, целуя её разложившуюся руку. Таков был этот поборник чистоты чужих брачных уз.
Честь мужа — дело государственное
Король Педру вообще любил вмешиваться в семейные дела своих подданных, особенно когда это можно было обставить с драматическим эффектом. Он считал, что мужская честь — слишком важный вопрос, чтобы доверять его самим мужьям. Он, государь, лучше знал, как смывать позор. Однажды при дворе проходил рыцарский турнир. Среди участников был знатный вельможа Афонсу Андре, который с радостью гарцевал на коне, ломая копья, в то время как его сюзерен занимался его семейными проблемами.
Королю давно донесли, что жена этого доблестного рыцаря, мягко говоря, неверна ему. Педру решил, что турнир — идеальный момент для наведения порядка. Пока муж развлекал публику на ристалище, можно было нагрянуть к его супруге с внезапной проверкой. И монарх не ошибся. Неверную женщину застали с поличным — в объятиях любовника. Реакция короля была мгновенной и не допускала обжалования. Он приказал предать женщину очистительному огню, а её партнёра отправить на эшафот. И всё это в то время, как ничего не подозревающий муж продолжал демонстрировать своё мастерство на турнире.
Когда состязания закончились и Афонсу Андре, вытирая пот, узнал о случившемся, он, мягко говоря, остолбенел. Он поспешил во дворец, чтобы потребовать объяснений у короля. Но Педру был готов к этому визиту. Увидев своего вассала, он, не дав ему вымолвить ни слова, призвал палача и велел подробно отчитаться о проделанной работе. Затем монарх обратился к ошеломлённому мужу и, с чувством исполненного долга, заявил: «Я отомстил за твоё бесчестие и за жену, которая надела тебе рога. Я знал об этом лучше, чем ты сам».
В этой истории примечательно всё. И средневековое представление о чести, которая почему-то находится в штанах жены, и отеческая роль монарха, считающего себя вправе решать судьбы, не спрашивая. Для Педру сожжение знатной дамы было не трагедией, а услугой, оказанной вассалу. Он ни на мгновение не сомневался, что тот будет благодарен. Позор рогоносца в те времена был публичным унижением, и король, устранив источник позора (жену и её любовника), как бы очистил репутацию мужа. То, что сам муж при этом лишился жены, было делом второстепенным. Главное — честь была спасена. А что честь была спасена огнём правосудия — что ж, такие были времена. Публичные казни были излюбленной формой развлечения и важным инструментом государственной педагогики. Сожжение на костре, особенно для женщин, было популярным методом. Оно ассоциировалось с очищением огнём и часто применялось к ведьмам, еретичкам и прелюбодейкам, чьи грехи считались особенно мерзкими. Так что с точки зрения короля Педру он всего лишь провёл санитарную меру, укрепив и честь отдельного дворянина, и нравственный дух всего королевства. А муж? Муж найдёт себе новую жену и в следующий раз будет осторожнее.
Закон Альфонсо: почему мужчине можно, а женщине — на костёр
Этот вопиющий двойной стандарт был не просто прихотью жестокого монарха. Он был закреплён в законе — причём в законе, считавшемся одним из самых прогрессивных своего времени. В XIII веке Кастилией правил король Альфонсо X, прозванный Мудрым. Он собрал при дворе учёных, юристов и поэтов, поощрял науки и оставил после себя монументальный свод законов — «Семь Партид» (Siete Partidas), который на протяжении веков определял правовую мысль не только в Испании, но и в её колониях. И вот что этот мудрый правитель и его учёные мужи писали о супружеской измене.
«Прелюбодеяние есть грех, который человек совершает, когда сознательно ложится с женщиной, состоящей в браке или обручённой с другим». Суть заложена уже в самом определении. Грех совершает мужчина, но почему-то виноватой оказывается женщина. И дальше — только интереснее. Сам термин «прелюбодеяние», как поясняют юристы Альфонсо, происходит от латинских слов alterius и torus, что можно перевести как «чужая постель». И тут же следует блестящий вывод: «Ибо жена считается постелью своего мужа, а не он — её». Постель, вещь, предмет мебели. А у постели нет прав.
Отсюда вытекал прямой юридический вывод, зафиксированный в Седьмой Партиде: «Посему древние мудрецы говорили, что даже если женатый мужчина будет лежать с другой женщиной, даже если она также замужем, его жена не может обвинить его в этом перед светским судьёй». Точка. У женщины нет пути в суд с подобной жалобой. И чтобы ни у кого не возникало сомнений в справедливости такого подхода, «древние мудрецы» приводят железобетонные аргументы.
Во-первых, «прелюбодеяние, совершаемое мужчиной с другой женщиной, не причиняет вреда и бесчестия его собственной жене». То есть пока муж развлекается на стороне, законная супруга дома должна радоваться тому, что её честь в безопасности. Но во-вторых, «от прелюбодеяния, которое его жена совершает с другим, муж остаётся обесчещенным, ибо жена принимает другого в его постели». Чувствуете разницу? Его «постель» осквернена, его собственность использована неправомерно. Но и это ещё не главное.
Главный, самый убедительный аргумент — сугубо практический. «От прелюбодеяния, которое она совершает, может произойти великий вред для мужа, ибо если она забеременеет от того, с кем совершила прелюбодеяние, то чужой сын станет наследником наряду с его детьми, чего не происходит с женой от прелюбодеяния, которое муж совершает с другой». Вот она, суть. Речь не о любви, не о верности и даже не о какой-то абстрактной чести. Речь о недвижимости, земле, титулах и деньгах. Мужчина, изменяя, рискует кошельком (если придётся содержать бастарда), а женщина, изменяя, угрожает всей династической линии и имущественным правам. Чужая кровь в роду, незаконный наследник — вот истинный кошмар средневекового аристократа.
Поэтому закон с циничной прямотой заключает: «И поскольку вред и бесчестие не равны, справедливо, чтобы муж имел преимущество обвинять свою жену в прелюбодеянии, если она его совершит, а она не могла обвинять его». Этот правовой принцип был унаследован из римского права, в частности из закона Lex Julia de adulteriis coercendis, принятого при императоре Августе. Римский pater familias, глава семьи, имел право убить на месте свою дочь и её любовника, если застигал их в своём доме. Средневековье лишь слегка смягчило нравы, передав право казни государству, но сохранив суть: женщина — собственность, а её тело — гарантия чистоты родословной. Забавно, что составители «Партид» делают оговорку: «…хотя по суду Святой Церкви было бы не так». Церковь действительно считала прелюбодеяние грехом для обоих полов. Но одно дело — церковное покаяние, и совсем другое — светский суд, который оперировал не понятием греха, а понятием ущерба. А ущерб, как мы выяснили, причинялся исключительно мужу.
Побег из монастыря: когда святость не спасает от страсти
Если участь замужней женщины была тяжёлой, то что можно сказать о тех, кого с юных лет запирали в монастырях? Монахиня, «невеста Христова», считалась находящейся под особой защитой, и посягательство на неё было тяжелейшим грехом — святотатством. Но человеческая природа брала своё, и искушение иногда оказывалось сильнее страха божественного наказания. Законы Альфонсо Мудрого имели чёткие инструкции и на этот случай.
«Какое наказание заслуживают те, кто выводит религиозных женщин из монастырей, чтобы возлечь с ними?» Сама формулировка показательна. Главное преступление — «вывести из монастыря». Всё остальное вторично. Закон гласит: «Если какой-либо человек сам или через другого выведет монахиню или иную религиозную женщину, чтобы возлечь с ней, или силой уведёт её из монастыря или иного места и возлежит с ней, силой или с её согласия, он совершает святотатство». Обратите внимание на изящную деталь: «силой или с её согласия». С точки зрения закона это не имело абсолютно никакого значения. Согласилась ли монахиня на побег или её утащили за волосы — преступление оставалось тем же самым. Потому что пострадавшей стороной здесь была не женщина, а Бог и Церковь. Это их собственность была похищена.
Наказание для клирика, осмелившегося на такое, было суровым: лишение сана и отлучение от церкви, если только он не раскается и не возместит монастырю ущерб. Что делали со светским похитителем, закон прямо не уточняет, но сомнений нет — его ждало не менее строгое наказание. Но самое интересное — судьба самой «беглянки». Если женщина покидала монастырь по собственной воле, «не будучи уведённой другим», её следовало разыскать и вернуть. Епископ и светские власти должны были объединить усилия, чтобы найти заблудшую овцу и вернуть её в стадо.
И тут всплывает ещё одна циничная деталь, касающаяся монастырской экономики. Беглянку следовало вернуть в тот же монастырь, из которого она ушла, но с одним условием: «…если монастырь не был виновен в том, что не охранял её должным образом». То есть если аббатиса и сёстры бдительно следили за нравами, а монахиня всё равно умудрилась сбежать, её возвращали на прежнее место. Но «если же по причине недостаточной охраны она была уведена или ушла, её следует вернуть в другой монастырь, где её будут охранять лучше». И самое главное: вместе с ней, в новый, более надёжный монастырь, переводились «доходы с её имущества, которые были даны вместе с ней первому монастырю». Проще говоря, её приданое. Деньги следовали за грешницей.
Это проливает свет на истинную подоплёку многих монашеских призваний. «Лишних» дочерей часто отправляли в монастыри — тех, для кого не хватало приданого на выгодный брак, или тех, кого нужно было убрать с политической сцены. Для многих семей это был способ решить свои финансовые и династические проблемы. Никто не спрашивал девушку, хочет ли она посвятить жизнь молитве. За неё вносили вклад, и она становилась активом монастыря. Её побег был не только моральным скандалом, но и финансовым убытком. Именно поэтому закон так заботится о том, чтобы вместе с «телом» доходы переходили в надёжные руки. Вся система была выстроена не на духовности, а на контроле и экономике. А женщина в этой системе была всего лишь объектом, который следовало хорошо охранять. А если охрана давала сбой, её просто переводили в тюрьму с более строгим режимом.
Женская доля: отчий дом, супружеская постель, опека сыновей
Так какова же была жизненная траектория средневековой женщины, если отбросить романтические баллады о прекрасных дамах? Довольно мрачная. От рождения до смерти она находилась под властью мужчин, переходя из рук в руки, как ценное, но бесправное имущество. Сначала она была «крепостной» своего отца. Он решал, выйдет ли она замуж и за кого именно. Брак был не союзом сердец, а сделкой между двумя семьями. Девушку могли выдать замуж в двенадцать–четырнадцать лет за мужчину, годившегося ей в деды. Её мнение никого не интересовало.
После свадьбы она переходила в полную собственность мужа. В английском общем праве, например, существовали понятия femme sole (незамужняя женщина) и femme covert (замужняя женщина, буквально «покрытая»). Незамужняя или овдовевшая женщина обладала определёнными юридическими правами: могла владеть имуществом, заключать договоры и обращаться в суд. Но как только она выходила замуж, её правосубъектность словно растворялась в личности мужа. Он становился её господином и хозяином. Он контролировал её приданое, её земли, её тело. Он имел право наказывать её, в том числе физически — разумеется, «в разумных пределах».
Даже вдовство не всегда приносило свободу. Часто вдова попадала под опеку сыновей или родственников покойного мужа, особенно если речь шла о крупных владениях или феодах. Полная независимость была редкой роскошью. Единственная ситуация, в которой женщина могла вкусить власть, — это отсутствие мужа. Если он уходил в крестовый поход или на войну, что случалось часто, жена оставалась управлять поместьем. Она вела хозяйство, собирала налоги, вершила суд и даже могла руководить обороной замка. История знает немало таких «железных леди». Но и здесь существовала оговорка: она получала эти полномочия лишь в том случае, если «в семье не было мужчины, который по праву или силой взял бы бразды правления». То есть если поблизости появлялся деверь, свёкор или взрослый сын, её правление тут же заканчивалось.
Разумеется, были исключения. Могущественные королевы, такие как Алиенора Аквитанская или Изабелла Кастильская, определяли судьбы Европы. Но они и были именно исключениями, подтверждавшими правило. И даже они действовали в мужском мире, осуществляя власть как жёны, матери или регентши при малолетних сыновьях. Для подавляющего большинства женщин путь был предопределён: из-под власти отца — под власть мужа, рожать детей (желательно сыновей) и молиться о том, чтобы муж оказался не слишком жестоким и чтобы роды не унесли её в могилу.