Я вышла замуж за незнакомца. По договору на обычной бумажной салфетке с логотипом кафе.
Звучит как бред. Но год назад это казалось единственным выходом.
Март, слякоть, кафе на окраине. Напротив меня сидел мужчина за тридцать – широкоплечий, с загорелыми руками и белым шрамом на запястье. Глеб Сотников. Фермер. Ему нужна была жена.
Мне – прописка.
– Грант на развитие семейного бизнеса, – объяснял он глухим низким голосом. – Органическое хозяйство. Область даёт деньги только семейным парам. Условие такое.
Я крутила в пальцах карандаш – привычка с института. Закусила кончик.
– А я тут при чём?
– Лёша сказал, тебе нужна регистрация. Для работы.
Лёша – мой бывший однокурсник. Он поставлял Глебу упаковку и знал, что я третий месяц не могу оформиться в студии. Без прописки – никаких официальных договоров. Без договоров – никаких нормальных заказчиков. Замкнутый круг.
– Год, – сказал Глеб. – Официальный брак на год. Потом развод. Без претензий.
– И всё?
Он помолчал. Потёр шрам на запястье.
– Жить придётся вместе. На ферме. Иначе не поверят.
Я посмотрела на него. Он не отвёл глаза. Прямой взгляд, никакого подтекста.
Сделка. Не любовь – сделка.
– Правила нужны, – сказала я наконец. – Чёткие.
Он кивнул.
Я вытащила салфетку из подставки. Обычная, бумажная, с красным логотипом. Написала карандашом:
«Правило первое: никаких чувств.
Правило второе: раздельные комнаты.
Правило третье: через год – развод, без вопросов».
Подвинула к нему. Он взял мой карандаш и расписался внизу. Потом я.
Вот так я стала женой фермера Сотникова.
***
Дом пах деревом и сухими травами. Старый, но крепкий – ему было лет сто, не меньше. Глеб показал мою комнату на втором этаже.
– Здесь тихо. Утром солнце.
Я поставила сумку на пол. Всё моё имущество – два чемодана и рабочий ноутбук.
– Спасибо.
Он кивнул и ушёл.
Первые недели мы почти не разговаривали. Он вставал в пять и уходил на поля. Я работала за ноутбуком до вечера. Иногда сталкивались на кухне.
– Кофе сварить?
– Угу.
Вот и весь диалог.
Я думала, так и пройдёт год. Тихо, вежливо, на расстоянии вытянутой руки.
А потом случилась гроза.
Июньская, внезапная. Я проснулась от грохота и увидела в окне сплошную стену воды. А потом услышала, как Глеб кричит во дворе.
Выбежала в чём была – в футболке и шортах. Он стоял у теплицы, которую срывало ветром.
– Держи! – крикнул он.
Я схватилась за металлический каркас. Руки тут же заледенели. Глеб навалился рядом, и мы вдвоём удерживали эту дурацкую конструкцию, пока ветер не стих.
Потом сидели на крыльце, мокрые насквозь. Он принёс плед и накинул мне на плечи. Его рука случайно коснулась моей – и задержалась на секунду дольше, чем нужно.
Правило первое уже трещало по швам.
Я начала замечать вещи. Как он разговаривает с растениями. Как улыбается – редко, но когда улыбается, вокруг глаз собираются морщинки. Как потирает шрам на запястье, когда нервничает.
– Откуда шрам? – спросила я однажды.
Он посмотрел на своё запястье, будто видел его впервые.
– Проволока. Мне было семнадцать, отец ушёл, а забор на дальнем поле повалился. Я чинил один. Неудачно.
– А мать?
– Болела тогда. Я справлялся сам.
Три слова, а за ними – целая жизнь. Мальчишка, который тащил хозяйство в одиночку. Который не привык просить о помощи.
Я поняла, почему он предложил мне сделку. Не потому что хитрый. Потому что не умеет по-другому. Привык решать проблемы – чётко, конкретно, без лишних слов.
***
В сентябре приехала Тамара Ильинична – его мать. Маленькая, под семьдесят, с платком, вечно сдвинутым набок. Она вытерла руки о передник и обняла меня так, будто знала всю жизнь.
– Наконец-то, – сказала она. – А то я уж думала, этот молчун так и останется один.
Мы пили чай на кухне, и она смотрела на меня странным взглядом. Не осуждающим – изучающим.
– Он рассказывал о той девушке? – спросила вдруг.
– Какой?
– Рита. Два года назад ушла. Сказала, что не будет гнить в деревне.
Я покачала головой.
– Не рассказывал.
– И не расскажет. Он такой. Но ты, – она улыбнулась, – ты другая. Я вижу.
Я не поняла тогда, что она имела в виду.
Поняла позже.
Я начала рисовать. Не для заказчиков – для себя. Этюды фермы: поля на рассвете, старый дом, руки Глеба в земле. Он нашёл один рисунок на кухне.
– Это я?
– Угу.
Он смотрел на бумагу долго. Потом сказал:
– Красиво.
Всего одно слово. Но я поняла: он увидел. Не просто рисунок – то, как я его вижу.
Правило второе тоже дало трещину. Мы начали засиживаться вечерами. Он рассказывал про ферму, я – про маленький городок, из которого сбежала. Иногда молчали, и молчание не было неловким.
Однажды он заснул на диване, пока я работала. Я накрыла его пледом и поймала себя на том, что стою и смотрю. На тёмные волосы, на руки с въевшейся в трещины землёй, на лицо, которое во сне казалось моложе и мягче.
Я влюбилась.
Это было против правил. Против здравого смысла. Против всего, о чём мы договорились на той салфетке.
Но сердцу не прикажешь.
***
В январе появилась она.
Рита.
Вошла без стука – как к себе домой. Высокая, чуть за тридцать, острые скулы и идеальный маникюр. Бросила взгляд на меня, и я сразу почувствовала себя неуместной в собственном доме.
– Глеб, – позвала она сладко. – Давно не виделись.
Он вышел из подсобки. Лицо стало каменным.
– Рита. Зачем ты здесь?
Она улыбнулась.
– Слышала про грант. Решила посмотреть, как у тебя дела. – Она снова посмотрела на меня. – Это и есть твоя жена?
Я стояла у стены. Медные волосы до лопаток, пятна туши на пальцах, родинка над губой – рядом с ней я казалась себе школьницей на фоне модели.
– Да, – сказал Глеб сухо. – Это Вера.
– Очаровательно.
Слово звучало как издёвка.
Она осталась на обед. Не знаю, как это вышло, – просто осталась. Говорила много, улыбалась Глебу, а на меня смотрела так, будто я была пустым местом.
Глеб молчал.
Я ждала, что он скажет что-то. Остановит её. Объяснит.
Но он не произнёс ни слова.
Вечером я услышала их разговор на крыльце.
– Ты изменился, – говорила она. – Хозяйство выросло. Я была дурой, что ушла.
– Ты сделала свой выбор.
– Но можно сделать другой. – Пауза. – Она ведь просто для гранта, да? Все знают.
Я замерла.
– Это не твоё дело, – сказал Глеб.
Не «нет». Не «ты ошибаешься». Просто «не твоё дело».
Я поднялась к себе и долго сидела в темноте.
***
Рита уехала через два дня, но перед этим поймала меня одну.
– Милая, – сказала она, поправляя несуществующую прядь, – ты ведь понимаешь, что ты для него – никто?
Я молчала.
– Он использует тебя, чтобы забыть меня. Год пройдёт – и всё. Ты вернёшься в свою съёмную комнату, а он найдёт нормальную жену.
– Откуда ты знаешь, что комната съёмная?
Она улыбнулась.
– В маленьких городах все всё знают.
Она ушла, а я осталась с её словами.
«Ты для него – никто».
Может, она права? Я смотрела на Глеба и не понимала. Он по-прежнему молчал. По-прежнему не говорил о Рите. По-прежнему держал дистанцию.
Три месяца до конца срока.
Я начала паковать вещи.
Медленно, по чуть-чуть. Убирала рисунки. Готовилась уехать.
И тут он спросил:
– Ты собираешься?
Я замерла с карандашом в руке. Тем самым, который он вернул мне после подписания договора.
– Срок скоро, – ответила я, не оборачиваясь.
– Я знаю.
Молчание.
– Глеб, – сказала я наконец. – Рита сказала, что я для тебя – замена. Способ её забыть.
Он не ответил.
Я обернулась.
Он стоял в дверях, и на лице было что-то, чего я раньше не видела. Не каменное спокойствие – что-то живое, больное.
– Рита врёт, – сказал он тихо. – Она всегда врала. Она сама использовала людей, поэтому думает, что все такие.
– А ты?
Он шагнул ко мне.
– Я молчал, потому что боялся спугнуть. Ты – не часть сделки, Вера. Ты – та, без кого я не хочу этот дом. Эту ферму. Это всё.
Он сказал это – и я поняла, что он не умеет говорить такие вещи. Что каждое слово давалось ему с трудом. Что это – не красивая фраза, а правда, вывернутая наизнанку.
– А как же правила? – спросила я.
Он достал что-то из кармана.
Рамку.
Обычная деревянная рамка, а в ней – бумажная салфетка с красным логотипом. Помятая, выцветшая. С нашими подписями внизу.
– Ты хранил?
– С первого дня.
Я смотрела на салфетку, на его руки, на шрам на запястье. Запах земли и сухих трав – тот же, что в первый вечер. Только теперь он значил другое. Теперь он значил – дом.
– Я не хочу развода, – сказал Глеб. – Я хочу тебя.
Он поставил рамку на стол. Рядом положил коробку.
– Это ещё что?
Я открыла. Карандаши. Целая коробка – все мягкости, все цвета.
– Ты всегда закусываешь карандаш, когда думаешь, – сказал он. – Я заметил.
Я заметил.
Два слова, а в них – год наблюдений. Год молчаливого внимания. Год любви, которую он не знал, как выразить.
Я взяла карандаш и перевернула рамку.
– Что делаешь?
Я написала на обратной стороне салфетки:
«Правило первое: любить.
Правило второе: см. правило первое.
Правило третье: никаких разводов».
И расписалась.
Он взял карандаш. Расписался рядом.
А потом обнял меня – впервые за год. Крепко, надёжно, как будто боялся отпустить.
– Тамара Ильинична знала, – пробормотала я ему в плечо.
– Что знала?
– Она сказала: «Я вижу». Ещё тогда, осенью.
Он тихо засмеялся.
– Она всегда видит. Мать.
Я подняла голову. Его глаза были близко – тёплые, живые, совсем не каменные.
– Так что, – сказала я, – выходит, наш договор обновлён?
– Выходит, да.
– И ты согласен с условиями?
Он вместо ответа поцеловал меня.
Год назад я вышла замуж за незнакомца. По договору на салфетке.
А сегодня я поняла: единственная фикция в нашей жизни – тот договор.
Всё остальное – настоящее.
И рамка с салфеткой до сих пор висит на кухне.