Тот вечер пахнул корицей, яблоками и тихим счастьем. Я, Аня, вытащила из духовки пирог, края которого уже зарумянились до золотисто-коричневого цвета. Из комнаты доносились равномерные звуки перфоратора — Максим, мой муж, допоздна возился с полкой в спальне, которую все никак не мог повесить с прошлых выходных. Мы прожили в этой хрущевке всего полгода, и каждый сантиметр здесь был наполнен нашим общим трудом, смехом и миром. Его мама, Галина Петровна, должна была приехать через час, и я, честно говоря, надеялась, что пирог и аккуратная уборка смягчат нашу первую официальную встречу на нашей территории.
Дверь открылась ровно в семь, минута в минуту. Не позвонив.
— Здравствуй, мама, — Максим вытер руки об джинсы и сделал шаг впежд, как будто не решаясь между рукопожатием и объятием.
Галина Петровна остановилась на пороге, оценивающим взглядом окинула прихожую. Она была одета в строгое пальто, не по сезону теплое, с каким-то старомодным, но дорогим-looking меховым воротником. Ее волосы были убраны в тугую седую пучок, и от этого ее лицо, не тронутое улыбкой, казалось особенно резким.
— Максим, — кивнула она сдержанно, протягивая ему сверток в целлофане. — Это тебе, котлеты. Чтобы поесть нормально, раз уж тут готовить, видимо, некому. — Ее взгляд скользнул по мне, будто проверяя реакцию.
— Здравствуйте, Галина Петровна, — я сделала шаг вперед, улыбаясь. — Проходите, пожалуйста. Пирог как раз остывает.
Она прошла в гостиную, не снимая пальто, и села на край дивана, выпрямив спину.
— Аня, так? — начала она, не глядя на меня, а осматривая полки с книгами. — Максим говорит, ты… что ты там, экономист?
— Да, я работаю в аудиторской компании, — ответила я, чувствуя, как улыбка замирает на лице.
— Компания-то наша, российская? Или с иностранным участием? — уточнила она, и в ее голосе прозвучала какая-то особая, деловая нота.
— Наша, но клиенты бывают разные.
— Значит, языками владеешь? Какими именно?
Вопрос прозвучал как выстрел. Я растерялась.
— Ну… английским, конечно. Уровень хороший, для работы хватает. Еще в университете немного учила немецкий, но…
— Немецкий, — перебила она, наконец повернув ко мне лицо. — Это бесполезно. Для светского общения требуется французский. И итальянский не помешал бы. Английский — это банально, его каждый второй теперь знает. Моя подруга, ее дочь замужем за дипломатом, так та свободно говорит на четырех. Играет, конечно, с детства.
В комнате повисла тишина, нарушаемая только тиканьем часов на кухне. Максим стоял в дверном проеме, и я видела, как он сжал руку в кулак.
— Мама, при чем тут это? — тихо произнес он. — Аня у меня замужем, а не в институт благородных девиц поступает.
— Молчи, — отрезала Галина Петровна, не повышая голоса, но этот тихий, ледяной тон действовал сильнее крика. — Ты всегда был мягкотелым, Максим. Думал чувствами, а не головой. Я тебя растила одна, ты должен это понимать. Я тащила тебя и Ирину на себе, давала лучшее, что могла. И я не позволю, чтобы теперь в твоей жизни появился человек, который будет тянуть тебя вниз.
— Вниз? — вырвалось у меня. — Я что, мешаю ему?
— Вы мешаете ему развиваться, — поправила она меня, делая ударение на «вы». — Мой сын — человек труда. Сварщик высшего разряда. Это почетно. Но его окружение должно соответствовать его статусу. Жена — это лицо семьи. Она должна уметь поддержать разговор в любой компании, должна украшать собой дом, а не просто… печь пироги. — Она произнесла это слово с легкой гримасой, будто речь шла о чем-то плебейском.
Я не могла поверить своим ушам. Я смотрела на ее грубые, узловатые пальцы, на простенькое, но чистое золотое кольцо, на дешевый лак, слезающий на ногтях. Откуда в этой женщине, явно познавшей тяжелую жизнь, такая непомерная, карикатурная амбициозность?
— Я не понимаю, Галина Петровна, — сказала я, стараясь сохранить спокойствие. — Максим выбрал меня. И я его выбрала. Мы любим друг друга. Разве этого мало?
— Любовь — это для кино, — холодно констатировала она. — Жизнь строится на правилах. На дисциплине. И на правильном выборе. Если ты хочешь остаться с моим сыном, тебе придется соответствовать. Я могу тебе помочь. Но требования мои непреклонны.
Она медленно поднялась с дивана, подошла ко мне вплотную. От нее пахло дешевым одеколоном и пылью.
— Во-первых, светские манеры. Ты сутулишься. Речь слишком быстрая, вульгарная. Во-вторых, языки. Английский поддерживай, французский и итальянский — с нуля. Я найму тебе педагогов. В-третьих, — она сделала паузу для весомости, — фортепиано. Умение играть — признак тонкой душевной организации. Этого как раз моему Максиму не хватает.
Максим резко шагнул вперед.
— Мама, хватит! Это абсурд! Я сварщик! Мы живем в хрущевке, а не во дворце! Какое фортепиано? Какие три языка?
Галина Петровна повернулась к нему, и в ее глазах впервые вспыхнуло настоящее, неконтролируемое чувство — ярость, смешанная с обидой.
— Молчи! — уже прошипела она. — Ты не понимаешь! Ты всегда всего этого был достоин! Ты должен был получить больше! А раз уж ты… выбрал такую жизнь, — она махнула рукой в сторону труб перфоратора, валявшихся на полу, — то хотя бы женщина рядом с тобой должна быть безупречна. Чтобы я могла хоть перед людьми голову поднять! Понял? Для сына сварщика — ты должна стать идеалом.
Последняя фраза повисла в воздухе, абсурдная и страшная. «Для сына сварщика». Как будто это был какой-то титул, обязывающий к подвигу.
Она натянула перчатки, не глядя ни на кого.
— Я позвоню на следующей неделе. Будем составлять расписание. Пирог убери, у меня на сладкое аллергия.
Дверь закрылась за ней. Мы с Максимом стояли в тишине, которую теперь не нарушало даже тиканье часов. Пахло горелым. Я бросилась на кухню — пирог, забытый в духовке, почернел по краям. Я выключила огонь и оперлась о столешницу. Слез не было. Была только пустота и нарастающее, леденящее недоумение.
Максим подошел сзади, обнял меня, прижался лицом к волосам.
— Прости… Я не знал, что она… — он запнулся.
— Она всегда такая? — спросила я тихо.
— Она… сложная. Но такого раньше не было. Она просто очень хочет, чтобы у нас все было лучше, чем у нее.
Я обернулась и посмотрела ему в глаза. В них было столько муки и растерянности, что сердце сжалось.
— Макс, а тебе… тебе тоже нужна жена, которая играет на фортепиано и говорит по-итальянски?
Он горько усмехнулся, провел пальцами по моей щеке, вымазанной в муке.
— Мне нужна ты. Только ты. А мама… Мама просто не умеет по-другому. Давай просто… переждем. Она остынет.
Я кивнула, прижалась к нему, но внутри все сжалось в холодный комок. Это было не просто «сложно». Это было что-то другое. Что-то нездоровое и опасное. Я посмотрела на дверь, которую она только что закрыла, и мне вдруг стало страшно. Не от криков, а от этой леденящей, безумной логики. От осознания, что для этой женщины я — не человек, а проект. Проект по созданию идеальной жены «для сына сварщика».
А на комоде в прихожей, в старой деревянной рамке, стояла их старая фотография. Молодая Галина Петровна, строгая и уставшая, и двое детей — Максим, лет десяти, с серьезными глазами, и его сестра Ирина. На заднем плане был смутно виден край какого-то другого, более просторного дома. И мне впервые пришла в голову мысль: а что, если вся эта показная аристократичность, вся эта безумная требовательность — всего лишь щит? Щит от чего-то, о чем в этой семье предпочитают не говорить. И если это так, то что скрывается за ним?
Я вздрогнула, когда Максим включил воду, чтобы помыть посуду. Звук вернул меня в реальность. Но ощущение тревоги, тяжелое и липкое, уже поселилось внутри и не собиралось уходить. Оно тихо ждало своего часа.
Галина Петровна позвонила ровно через неделю, как и обещала. Ее голос в трубке звучал сухо и деловито, будто она назначала собеседование.
— Я завтра в три. Будь готова. Начнем с осанки и элементарной теории музыки. У тебя есть метроном?
— Нет, — честно ответила я, чувствуя, как от одной этой краткости по спине пробегают мурашки.
— Купишь. И тетрадь для нот. И обычную, для конспектов.
На следующее утро я, словно школьница перед экзаменом, металась по квартире. Максим ушел на смену, бросив на прощание: «Держись, родная. Она же мать, ничего не поделаешь». Эта его покорность, эта готовность «переждать» начала вызывать во мне тихое раздражение. Но я прогнала его. Раз он не может выстроить границы, придется учиться мне.
Она пришла с двумя увесистыми папками. В одной оказались распечатанные листы с гаммами и детскими пьесками, в другой — стопка бумаг в клетку, исписанная ее ровным, угловатым почерком. Это были «конспекты по этикету».
— Стой у стены, — с порода скомандовала Галина Петровна, сняв то самое строгое пальто и обнаружив под ним простенький вязаный кардиган. — Лопатки, пятки, затылок. Дыши ровно. Женщина из хорошего общества всегда держит спину. Ты же не работница у станка.
Я молча прислонилась к стене. Штукатурка была прохладной. Она обошла меня кругом, как скульптор неудачную заготовку.
— Плечи расправь. Живот втяни. Подбородок… выше. Небо должно видеть. Да не задирай так, это уже гордыня! Золотая середина, Аня, во всем должна быть золотая середина!
Около двадцати минут я стояла так, пока мышцы спины не заныли тупой болью. Потом были уроки ходьбы по воображаемой прямой линии с книгой на голове. Книгой оказался потрепанный том «Кодекса о браке и семье» 1970-х годов. Иронии она, казалось, не замечала.
— Шаг короче. Не размахивай руками. Взгляд прямо, но не вызывающе. Ты должна скользить, а не топать.
Я «скользила» от дивана к окну и обратно, чувствуя себя полной дурочкой. Галина Петровна сидела на краю стула, сложив руки на коленях, и ее лицо было непроницаемо. Лишь когда я спотыкалась о край ковра, в уголках ее губ дрогнуло что-то похожее на презрительное удовольствие.
Потом мы перешли к «теории». Она раскрыла свои конспекты.
— Записывай. Правила сервировки. Вилка для рыбы отличается от вилки для мяса. Бокал для красного вина, для белого, для воды… Это база. Потом перейдем к теме «Как поддерживать светскую беседу».
— Галина Петровна, — не выдержала я, откладывая карандаш. — Скажите честно. Где та светская жизнь, где мне все это пригодится? На собрании в ЖЭКе? Или когда мы с Максимом пойдем к его друзьям на шашлык?
Ее глаза сузились. Она медленно закрыла папку.
— Будешь готовиться — будет и светская жизнь. Я познакомлю тебя с нужными людьми. С достойными людьми. Ирина, моя дочь, вращается в отличном кругу. Бизнесмены, люди с положением. Когда ты перестанешь быть обузой для моего сына, я смогу тебя представить. А пока… Пока ты даже чай правильно подать не можешь.
Она посмотрела на мою обычную кружку, стоявшую рядом на столе.
— Фарфор, Аня. Утром — чайная пара, после пяти — кофейная. Это аксиома.
От этих бесконечных, оторванных от реальности «аксиом» начинало рябить в глазах. Кто она такая, чтобы читать мне эти лекции? Откуда в женщине, которая, судя по всему, прожила не самую легкую жизнь, эта маниакальная одержимость условностями?
Урок «фортепиано» стал апофеозом абсурда. Поскольку инструмента у нас не было и в помине, Галина Петровна принесла с собой детскую игрушечную клавиатуру, на два с половиной октавы, купленную, видимо, в ближайшем «Детском мире».
— Это для начала, чтобы поставить руки, — заявила она, ставя пищащую пластмассовую дрянь на наш обеденный стол. — Пальцы округлыми должны быть. Представь, что держишь яблоко.
Я смотрела на ее руки, которые «ставили» мои. Крупные суставы, короткие пальцы с облупленным лаком и старческими пятнами. На этих пальцах не было и намека на музыкальную грацию. Они были похожи на руки того, кто много работал физически. Она нажала моим указательным пальцем на клавишу «до». Раздался жалкий электронный писк.
— Вот. Теперь запомни: до, ре, ми, фа, соль… Не смотри на клавиши! Слух развивай!
Она диктовала ноты, а я, краснея от унижения, тыкала в игрушку. Звук был настолько плоским и фальшивым, что хотелось плакать или смеяться. В какой-то момент она, пытаясь показать, как нужно брать аккорд, сама неуклюже ткнула несколькими пальцами в клавиши. Получилась какофония.
— Ну, в общем, ты поняла принцип, — быстро сказала она, отдергивая руку, как будто испугавшись этого звука. — Дома будешь тренироваться. На настоящем инструменте, конечно, звучание благороднее.
Я молча кивала, а в голове назревал бунт. Кто она? Откуда эти знания? Откуда этот тон знатока? Он не был естественным. Он был заученным, как плохая роль в самодеятельном театре. Особенно меня смущали ее «французские» фразы, которые она вставляла в речь. «Коман ан ву?» — спрашивала она, желая узнать, поняла ли я. И произносила это с ужасным, совершенно не французским акцентом, больше похожим на «коман ан ву?».
После трех часов мучений она собралась уходить, оставив мне «на домашнее задание» прописать гаммы в нотной тетради и выучить пять правил поведения в театре.
— И прибери тут, — бросила она, окидывая взглядом комнату. — Беспорядок отвлекает от возвышенного.
Как только дверь закрылась, я в изнеможении опустилась на стул. Тишина, наступившая после ее ухода, была оглушительной. Мой взгляд упал на папку с ее конспектами, которую она забыла. Видимо, собиралась забрать в следующий раз.
Сначала я просто хотела отложить ее в сторону. Но любопытство, смешанное с давно копившимся раздражением, взяло верх. Я открыла папку. Листы, исписанные ее почерком, представляли собой выписки из разных старых книг по этикету, возможно, из библиотеки. Все было аккуратно, но бездушно переписано. Ни одной собственной мысли. И тут, между листами, я увидела другой, пожелтевший от времени документ. Он выскользнул и упал на пол.
Я подняла его. Это была не просто бумажка, а книжечка в картонной обложке. «Трудовая книжка». Сердце почему-то застучало чаще. Я открыла ее. На первой странице, в графе «Фамилия, имя, отчество», стояло: «Горбунова Галина Петровна». Далее шли записи. Я пробежала глазами по строчкам.
«Принята на должность кассира в столовую № 12 треста столовых Ленинского района».
«Переведена на должность заведующей складом продуктов столовой № 12».
«Уволена по собственному желанию».
Последняя запись была датирована почти тридцать лет назад. Как раз перед рождением Максима.
Я сидела, уставившись на эту потрепанную, официальную книжку, и все внутри во мне перевернулось. Кассир. Заведующая складом в столовой. Вся ее «светскость», ее «аристократические» манеры, ее претензии на изысканность… Все это было построено на фундаменте из этой скромной трудовой книжки. Она не была наследницей каких-то традиций. Она их выдумала. Выписала в тетрадку. Играла в них, как я только что играла на игрушечном пианино.
Но почему? Зачем этот грандиозный, болезненный спектакль? Стыд за свое прошлое? Желание казаться лучше? Или что-то еще?
Я услышала ключ в замке. Максим вернулся с работы, пахнущий металлом и дымом. Я быстро сунула трудовую книжку обратно в папку и закрыла ее.
— Как дела? Выжила? — он попытался улыбнуться, но увидев мое лицо, насторожился. — Что случилось?
— Ничего, — ответила я, и голос прозвучал как-то отдаленно. — Уроки этикета. Очень… познавательно.
Я смотрела на своего мужа, на его усталые, добрые глаза, на мозолистые руки сварщика. И думала о его матери, бывшей кассирше, которая заставляла его жену учить французский и округлять пальцы, будто держа яблоко. Между этими двумя образами лежала пропасть лжи. И я внезапно с ужасом поняла, что если она так беспардонно врет о себе, то что она может врать о других? О своем прошлом? О сыне?
— Макс, — осторожно начала я, пока он мыл руки на кухне. — А твоя мама… она всегда так… интересовалась высоким обществом?
Он пожал плечами, не оборачиваясь.
— Не знаю. После того как отец погиб, она много работала, тянула нас вдвоем с Ириной. Может, поэтому… Может, ей хочется красоты, какого-то шика. Она же жизнь положила, чтобы мы выросли.
«Погиб». Он произнес это слово привычно, без дрожи в голосе. Как заученный урок.
Я подошла к прихожей, к той самой старой фотографии на комоде. Молодая Галина Петровна смотрела с нее сурово. На заднем плане — угол чужого, красивого дома. И вдруг мне показалось, что это не их дом. Что это просто фон, на котором они сфотографировались. Как декорация. Декорация для чьей-то чужой жизни, которую она так отчаянно пыталась присвоить себе и теперь пыталась навязать мне.
Я положила папку с конспектами и трудовой на тумбочку у двери. Завтра позвоню, скажу, что она забыла. Но теперь я знала. Теперь у меня был маленький, но тяжелый ключик к разгадке Галины Петровны. И этот ключик пах не духами и не фарфором. Он пах старыми бумагами, дешевым одеколоном и котлетами из столовой.
Ощущение от найденной трудовой книжки было похоже на щелчок по стеклу — трещина пошла, и теперь весь образ Галины Петровны виделся мне сквозь эту паутинку лжи. Я молчала, отложив это знание в самый дальний угол сознания, как улику, которую пока некуда применить. Максим заметил мою задумчивость, но списал всё на усталость от «уроков». Его покорность, его готовность оправдывать мать, говоря «ей же тяжело было», начала потихоньку разъедать мое терпение. Но я ждала.
Ожидание закончилось в субботу. Дверь, как и в тот первый раз, открылась без предупреждения. Но на пороге стояла не Галина Петровна.
Передо мной была женщина лет тридцати пяти, с безупречным каре цвета воронова крыла и в дорогой, брендовой куртке, небрежно накинутой на плечи. Запах её парфюма, тяжёлый и сладкий, мгновенно заполнил прихожую, перебивая запах кофе и домашнего уюта. Она окинула меня оценивающим взглядом с ног до головы, и её тонко подведенные глаза задержались на моих поношенных домашних джинсах.
— Ты, наверное, Аня, — сказала она без улыбки, больше констатируя факт. — А где братец? Максим!
Она прошла внутрь, не дожидаясь приглашения, сбросила куртку на спинку моего кресла и пошла по квартире, как инспектор, сверяющий план с реальностью. Это была Ирина.
Максим вышел из спальни, и на его лице я увидела знакомую смесь вины и обречённости.
— Ира, привет. Ты что, не могла позвонить?
— А что, теперь звонить надо, чтобы в родной дом войти? — бровь Ирины изящно поползла вверх. Она подошла к нему, смахнула невидимую пылинку с его футболки. — Одеваться не научился, я смотрю. Здравствуй, брат. Привезла тебе кое-что.
Она вернулась в прихожую и вытащила из огромной кожаной сумки две коробки: с дорогим коньяком и экзотическими фруктами. Движения её были отточенными, демонстративными.
— Мама говорила, у тебя тут всё скромненько. Надо уровень поднимать. — Она повернулась ко мне. — А ты, Аня, не угощаешь? Чай, кофе? Или вы тут только пироги печёте?
Тон был светским, но в нём чувствовалась стальная иголка. Я заставила себя улыбнуться.
— Чай заварен. Проходите в гостиную, Ирина.
— Ира, можно просто Ира, — поправила она, следуя за мной и изучая полки. — О, книги. Люблю, когда в доме есть книги. Правда, в основном техническая литература. А где художественная? Классика?
— На электронной читалке, — сухо ответила я, наливая чай в обычные, не фарфоровые кружки.
— А, ну да, удобно, — она произнесла это так, будто я сказала «в туалете на газете». Села на диван, приняв грациозную позу. — Ну, рассказывайте, как ваша жизнь молодая? Мама говорит, она тебя, Аня, в люди выводит. Очень правильно. Максиму это нужно. Он у нас человек простой, хороший, но в тонкостях не разбирается. Ему нужна женщина с… амбициями.
Максим мрачно опустился в кресло напротив.
— Ира, хватит. У нас всё хорошо.
— Хорошо? — Ирина засмеялась, и смех её был таким же холодным и отточенным, как её маникюр. — Макс, милый, я тебе новые шины на ту «девятку» твою поставила? Или туда же? В «хорошо»? Не смеши. Тебе давно пора о будущем думать. Не только об электродах и сварочных швах.
Я села рядом с Максимом, чувствуя, как внутри всё сжимается от неприязни. Это была не просто сестра. Это была улучшенная, более молодая и куда более опасная версия Галины Петровны. В её глазах читалась та же маниакальная жажда «статуса», но подкреплённая деньгами и уверенностью, источник которой был пока не ясен.
Разговор тек тягуче. Ирина расспрашивала о моей работе, но её интерес был показным. На самом деле она выспрашивала, нет ли у меня «полезных» связей, знакомых ли с кем-то из крупных бизнесменов. Услышав, что мой круг общения ограничивается коллегами и парой друзей из института, она потеряла ко мне всякий интерес и переключилась на брата.
— Кстати, о будущем. У меня новый проект назревает, — заговорила она, играя дорогим браслетом на запястье. — Салона эстетики. Не просто салон красоты, а именно элитное пространство. Партнёр серьёзный нашелся. Инвестиции нужны, конечно, но это того стоит. Мама тебе говорила?
Максим насторожился, как будто учуял неладное.
— Нет, не говорила. И какие инвестиции?
— Ну, начальный взнос. Для аренды премиального помещения, ремонта, оборудования. Сумма… приличная. Но у тебя же есть активы, — она посмотрела на него прямо.
— Какие активы? Моя зарплата и эта хрущёвка, которую я ещё не до конца выплатил?
— Квартира и есть актив, братец. Её можно в залог. Это формальность. Просто чтобы показать банку нашу серьёзность. А проект-то золотой! Окупится за год.
В комнате повисло тяжёлое молчание. Максим побледнел.
— Ты с ума сошла, Ира? Заложить квартиру? Ту, в которой мы живём? Это всё, что у меня есть!
— Не драматизируй, — махнула она рукой. — Это же для общего блага. Когда салон выйдет на прибыль, мы тебе не только вернём, но и проценты отдадим. Лучше, чем в банке лежит. Мама всё одобрила.
При упоминании матери Максим сник. Я видела, как в нём борются два чувства: страх потерять кров и привычный, вбитый с детства страх ослушаться.
— Я… я не знаю. Надо подумать.
— Думай, — легко согласилась Ирина, но в её глазах мелькнуло разочарование. — Только недолго. Партнёр ждать не любит.
Она допила чай и встала.
— Ладно, я побежала. У меня вечером планы. Аня, была рада познакомиться. Осваивайся. И слушай маму — она плохого не посоветует.
После её ухода в квартире снова воцарилась та гнетущая тишина. Максим не двигался, уставившись в пол. Я собрала кружки и отнесла на кухню. Звон посуды казался неестественно громким.
— Макс, — тихо позвала я. — Что это было?
— Ничего. Ирина всегда такая. Мечтательница, — он попытался отшутиться, но вышло плохо.
— Мечтательница, которая просит заложить твою квартиру под её «салон эстетики»? И причём здесь твоя мама? Почему она «всё одобрила»?
Он резко поднял голову.
— Аня, хватит! Это моя семья! Они хотят как лучше. Может, это и правда шанс?
— Шанс для кого? — не выдержала я. — Для неё с её сумками и браслетами? Ты видел её? Она уже живёт в каком-то другом мире! А ты здесь, в этой хрущёвке, которую она же и хочет пустить под нож! И какое право имеет твоя мама «одобрять» распоряжение твоим жильём?
Он вскочил, и в его глазах впервые вспыхнул не страх, а злость.
— Не говори так о матери! Ты ничего не понимаешь! Она для нас всё сделала! Всё! А Ирина… Ирина просто пытается пробиться. У неё не было отца, понимаешь? У неё не было отца!
Последнюю фразу он выкрикнул, и сразу же, словно испугавшись собственных слов, закусил губу. По комнате разнёсся резкий запах перегара. Я обернулась. На столе, рядом с коробкой от коньяка, стояла его кружка. В ней оставалось немного чая, но от неё явственно пахло алкоголем. Ирина пила не просто чай. Она добавила туда коньяк из привезённой бутылки, даже не спросив.
Я подошла и подняла кружку. Запах был отчётливым.
— Она и тебе подлила? — спросила я, хотя знала ответ. Максим не пил крепкое с утра никогда.
Он отвернулся, подтверждая мою догадку. Значит, их разговор был настолько тяжёлым для него, что он позволил сестре «угостить» его. И в этом состоянии она и завела речь о залоге.
Я поставила кружку в раковину, и мой взгляд упал на помойное ведро. Сверху, на пищевых отходах, лежал чек от магазина электроники, прилипший к коробке из-под только что купленного Максимом стабилизатора напряжения. Чек был выброшен небрежно, и я машинально прочитала сумму. Огромная сумма. За стабилизатор? Нет, товарная позиция была длинной. Я осторожно вытащила чек. Это был чек за покупку ноутбука премиум-класса. Датирован вчерашним днём. Но Ирина сказала, что только что приехала.
Значит, она была в городе уже вчера. Виделась с матерью. Они что-то планировали. А сегодняшний визит с коробкой фруктов был всего лишь разведкой боем.
Я повернулась к Максиму, который всё ещё сидел, ссутулившись, в кресле.
— Макс, а что за партнёр у Ирины? Кто он?
— Не знаю я, бизнесмен какой-то. Она не говорит.
— А старый долг? — вдруг спросила я, почти неосознанно, бросая в темноту.
Он вздрогнул, как от удара током, и медленно поднял на меня глаза. В них был животный, неподдельный страх.
— При чём тут долг? Кто тебе сказал про долг?
Его реакция была красноречивее любых слов. Значит, долг — не выдумка. Это ключ. Ключ к его покорности, к страху, к манипуляциям матери и сестры.
— Никто, — тихо сказала я. — Мне показалось. Просто… странная ситуация.
Он встал и, не глядя на меня, прошёл в спальню, громко хлопнув дверью.
Я осталась одна на кухне, с пахнущей коньяком кружкой в руке и с чеком на сумму, в несколько раз превышавшую нашу месячную зарплату. Перед моими глазами стояли два образа: уставшие, грубоватые руки Галины Петровны из трудовой книжки и холёные, с идеальным маникюром руки её дочери, игравшие браслетом, стоившим как моя трёхмесячная зарплата.
Между этими руками был зажат мой муж. И его квартира. И наша жизнь. А я, со своими невыученными языками и неровной осанкой, была всего лишь помехой в их большой игре. Но какая игра? И какую роль в ней играл этот «старый долг»?
Впервые я почувствовала не просто обиду или раздражение. Я почувствовала настоящий, холодный страх. И понимание, что если я сейчас не начну действовать, не попробую разобраться в паутине, в которую мы попали, нас просто раздавят. Раздавят с благостными улыбками, с подарками и с напоминанием о том, что «мама плохого не посоветует».
Я аккуратно разгладила мокрый чек и спрятала его в книгу на полке. Это была вторая улика. Маленькая, но важная. Пора было перестать быть объектом их воспитания. Пора было начать узнавать правила их игры.
Тишина после ухода Максима была оглушительной. Он ушёл на внеурочную смену, хлопнув дверью, даже не позавтракав. Между нами висела невысказанная тяжесть вчерашнего разговора о долге. Я видела, как он мучился, зажатый между мной и призраками своего прошлого, но эта покорность, это молчаливое принятие правил игры его матери и сестры, всё больше походили на слабость. А слабость в нашей ситуации была роскошью, которую мы не могли себе позволить.
Я пила кофе, глядя на осенний дождь за окном, и мысленно перебирала факты, как чётки. Трудовая книжка кассирши. Дорогой чек Ирины. Шёпот о «старом долге». Абсурдные требования светскости. Желание заложить нашу — нет, его — квартиру. Картинка не складывалась в целое, но общий контур проступал: это была атака. Холодная, расчётливая, под прикрытием семейной заботы.
Мне нужно было понять, на чём держится их власть над Максимом. И ключом мог быть тот самый «долг». Но спрашивать его снова было бесполезно — он закрылся, как раковина.
И тогда я решилась. Решение пришло не как вспышка гениальности, а как последнее, отчаянное средство. Они сами вторглись в нашу жизнь без спроса. Теперь моё вторжение в их тайны было актом самозащиты.
Повод нашёлся быстро. На кухне, прикреплённый магнитом к холодильнику, висел синий платёжный документ от управляющей компании — квитанция за квартиру. Максим обычно платил за всё, но сейчас это был мой шанс.
Я позвонила Галине Петровне. Голос мой звучал нарочито спокойно и деловито.
— Галина Петровна, здравствуйте. Это Аня. Извините за беспокойство. У нас тут небольшая проблема с квитанцией ЖКХ. Нужен оригинал свидетельства на квартиру, чтобы сделать сверку, иначе грозят пени. Максим на работе, а документы, он сказал, у вас хранятся? Вы не могли бы подъехать?
На другом конце провода повисла пауза. Я слышала её ровное дыхание.
— Какая неорганизованность, — наконец произнесла она с привычным неодобрением. — Конечно, у меня. Я всё важное храню. Но сегодня я не могу, у меня запись в поликлинике. Ключ под ковриком. Возьми сама. Папка с документами в комоде, в спальне, в верхнем ящике. Бери только свидетельство и техпаспорт. Больше ничего не трогай. И положи всё точно на место. Понимаешь?
— Конечно, понимаю. Спасибо огромное, — ответила я, и рука, сжимавшая телефон, взмокла.
Сердце колотилось так, будто я собиралась на ограбление. Отчасти так оно и было. Я шла в логово к той, которая хотела сделать из меня куклу, чтобы найти против неё оружие.
Ключ действительно лежал под затертым половиком у двери её квартиры на первом этаже старой пятиэтажки. Войдя внутрь, я почувствовала знакомый запах — дешёвый одеколон, лавровый лист и пыль. Интерьер был аскетичным, но чистым. Никаких следов былой «светскости», о которой она так любила рассуждать. Простая мебель советских времён, выцветшие занавески, ковёр на стене с оленями.
Я быстро прошла в спальню. Узкая кровать, застеленная одеялом в клетку, тумбочка с фотографией молодых Максима и Ирины, и тот самый комод. Верхний ящик заедал. Я потянула его сильнее, и он с скрипом поддался.
Там, поверх стопки аккуратно сложенного белья, лежала большая картонная папка-скоросшиватель с надписью «Документы». Руки дрожали. Я вытащила её и села на край кровати.
Сначала всё шло по плану. Я быстро нашла свидетельство о регистрации права Максима на нашу квартиру и технический паспорт. Положила их рядом. Но папка была толстой. И моё внимание привлекли другие бумаги, лежавшие глубже, отдельной стопкой, перетянутые простой резинкой.
Разум кричал, что нужно остановиться. Но любопытство и страх были сильнее. Я медленно сняла резинку.
Первое, что я увидела, — фотография. Не постановочный снимок с оленями, а любительское фото, распечатанное на простой бумаге, уже пожелтевшее по краям. На нём был запечатлён мужчина лет сорока, с открытым, добрым лицом и светлыми волосами. Он стоял, обняв за плечи молодую Галину Петровну, которая улыбалась. Искренне, по-настоящему. Такой улыбки я у неё никогда не видела. На заднем плане был не хрущёвский дворик, а берег реки и что-то похожее на дачный домик. Я перевернула фото. На обороте кривым, торопливым почерком было выведено: «Галя и Серёжа. Наша дача. 1992». Серёжа? Отцом Максима, погибшим, по словам Галины Петровны, был Владимир. Кто этот Сергей?
Сердце застучало чаще. Я отложила фото и взяла следующий лист. Это была расписка. Лист в клетку, вырванный из тетради, заполненный тем же угловатым, но уже более небрежным почерком, что и конспекты по этикету.
«Я, Горбунов Максим Геннадьевич, получил от гражданина Николаева Александра Петровича денежную сумму в размере 1 200 000 (один миллион двести тысяч) рублей в качестве беспроцентной ссуды на приобретение жилья по адресу: г. Москва, ул. Зелёная, д. 24, кв. 18. Обязуюсь вернуть указанную сумму по первому требованию кредитора. В случае неисполнения обязательств, готов к рассмотрению вопроса о переходе прав собственности на указанную квартиру в счёт погашения долга.
Дата: 15.04.2018
Подпись: Горбунов М.Г.
Подпись свидетеля: Горбунова Г.П.»
У меня перехватило дыхание. Миллион двести тысяч. По первому требованию. Переход прав собственности. Это и был тот самый «старый долг». Это была петля на шее моего мужа. И свидетелем, скрепившей эту кабальную сделку, была его собственная мать. Теперь было понятно, почему он так боялся. Это не был долг чести или моральное обязательство. Это была юридическая удавка, и конец её верёвки держала в руках Галина Петровна. Или этот таинственный Николаев Александр Петрович? Кто он?
Я почти машинально сфотографировала расписку на телефон, стараясь, чтобы тень от моей руки не падала на текст. Пальцы плохо слушались.
Под распиской лежал последний документ. Это был чистый лист формата А4, но с явными следами черновика — помарки, зачёркнутые фразы. Он был написан на принтере, но не распечатан, а, судя по всему, просто набран и сохранён. Шапка документа заставила кровь стынуть в жилах:
«Завещание
Горбуновой Галины Петровны»
Я пробежала глазами по тексту. Сухие, казённые фразы: «все мои имущественные права, а равно права требования по долговым обязательствам, в частности, по расписке от 15.04.2018… завещаю в полном объёме моей дочери, Горбуновой Ирине Геннадьевне… Сына моего, Горбунова Максима Геннадьевича, настоящим завещанием наследником не назначаю ввиду…» Далее шло зачёркнутое место, а потом от руки было вписано: «…ввиду его финансовой несостоятельности и моральной неблагодарности».
Всё. Всё вставало на свои места. Это был план. Чёткий, безжалостный план. Расписка делала Максима вечным должником. А завещание передавало права на этот долг — то есть, по сути, на квартиру — Ирине. Они не просто хотели заложить жильё для салона. Они хотели получить его в собственность. Полностью. А Максима, а вместе с ним и меня, выбросить на улицу. Под соусом его «неблагодарности». А требования к мне, уроки, унижения — это было либо ширмой, либо способом меня измотать и вынудить уйти самой, либо… частью какого-то другого, ещё более изощрённого плана, смысла которого я пока не улавливала.
Я сидела, окаменев, и смотрела на эти три листка бумаги, которые перечёркивали всю нашу жизнь. Фото незнакомого мужчины. Кабальная расписка. Завещание, отрезающее сына от наследства в пользу дочери. Это была не просто жадность. Это была механика уничтожения.
Внезапно я услышала звук ключа, вставляемого в замочную скважину в прихожей. Лёд прошел по спине. Галина Петровна! Она сказала, что не сможет приехать! Я в панике сунула документы обратно в стопку, натянула резинку, бросила их в папку, сверху положила свидетельство и техпаспорт. Закрыла скоросшиватель и буквально втолкнула его в ящик, толкнув бельё, чтобы он закрылся.
— Аня? Ты здесь? — раздался её голос из прихожей.
— Да, я здесь! — крикнула я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Всё нашла, спасибо!
Я вышла из спальни, зажав в потной ладони свидетельство и паспорт. Галина Петровна стояла в прихожей, снимая мокрое пальто. Она смотрела на меня пристально, оценивающе.
— Так быстро? А я думала, подожду, проверю, всё ли ты правильно взяла. Врач мой сегодня не вышел, запись перенесли.
— Да, вот, только это и нужно было, — я показала документы. — Большое спасибо. Я… я сразу отнесу в управляющую компанию, а то они скоро закроются.
Я метнулась к двери, чувствуя, как её взгляд сверлит мне спину.
— Аня.
Я замерла, не оборачиваясь.
— Ты в спальне одна была? Больше ничего не брала?
Я медленно повернулась, встретив её холодные, подозрительные глаза.
— Нет. Зачем? Вы же сказали только эти документы. Я и взяла.
Мы смотрели друг на друга несколько секунд. Она искала в моём лице следы паники, вины. Я пыталась изобразить лишь лёгкую озабоченность по поводу квитанции.
— Ну, хорошо, — наконец сказала она, но в её тоне не было доверия. — Ключ положи на место. И не теряй документы.
— Не потеряю. До свидания, Галина Петровна.
Я вышла на улицу, под холодный осенний дождь, и сделала первый вдох полной грудью, словно вынырнув из-под воды. Документы в моей сумке были ничтожны по сравнению с тем, что осталось лежать в том ящике. Но теперь у меня было знание. И фотографии. Это было оружие. Хрупкое, опасное, но оружие.
Я шла по мокрому асфальту, и мысли метались, пытаясь собрать пазл. Кто такой Сергей на фото? Кто этот Николаев, давший деньги? Почему мать была свидетелем в кабальной сделке для сына? И главное — что они задумали теперь, когда их план по завещанию лежал у меня в телефоне?
Одно было ясно: игра изменилась. Из жертвы их воспитания я превратилась в молчаливого свидетеля их преступления. Пока они думали, что держат все нити в своих руках, одна нитка — тонкая, почти невидимая — уже была в моих. И я не собиралась её отпускать.
Я шла домой сквозь осенний ливень, не чувствуя холода. Внутри всё горело. Снимки на телефоне казались раскалённым железом, прожигающим карман. Теперь я знала. Знала то, о чём Максим молчал все эти месяцы, да, пожалуй, и всю свою жизнь. Но одного знания было мало. Мне нужна была его правда. Вся. Без прикрас, без защиты «сложной» матери.
Он вернулся поздно, мокрый и уставший. От него пахло дымом, металлом и усталостью. Увидев моё лицо — а я даже не пыталась скрыть напряжение, — он нахмурился.
— Что случилось? Опять мама звонила? — спросил он, скидывая куртку.
— Нет. Не звонила. Садись, Макс. Нам нужно поговорить. Серьёзно.
— Аня, я очень устал. Давай завтра.
— Нет! — моё терпение лопнуло. Голос прозвучал резче, чем я хотела. — Не завтра. Сейчас. Иначе завтра нас с тобой может здесь не быть.
Он взглянул на меня с удивлением, смешанным с раздражением, но сел напротив на краешек стула. Я достала телефон, открыла папку с фотографиями и положила аппарат на стол между нами.
— Что это?
— Посмотри.
Он взял телефон. Сначала его лицо выражало лишь недоумение. Потом, когда он увидел фотографию расписки, оно стало каменным. Цвет медленно сходил с его щёк, оставляя землистую бледность. Пальцы, обхватившие телефон, побелели в суставах.
— Где ты это взяла? — его голос был хриплым шёпотом.
— В комоде твоей матери. Под видом поиска свидетельства на квартиру.
— Ты что, рылась в её вещах?! — он вскочил, и в его глашах вспыхнул гнев, быстрая, искренняя реакция на нарушение границ.
— Да! Рылась! Потому что ты молчишь! Потому что твоя сестра приходит и требует заложить наше жильё, а твоя мать смотрит на это одобрительно! Потому что я нашла её трудовую книжку, где чёрным по белому написано «кассир» и «завскладом»! И я больше не могу жить в этой игре, правила которой знаете только вы трое! Я твоя жена, Максим! Или ты забыл?
Мы стояли друг против друга, два острова в бушующем море лжи. Его гнев медленно таял, сменяясь тем же животным страхом, который я видела вчера.
— Ты не понимаешь… — начал он.
— Я хочу понять! Объясни мне! Кто такой Сергей на этой фотографии? — я перелистнула изображение на экране. — Почему на обороте написано «Галя и Серёжа», а не «Галя и Владимир»? Кто этот Николаев, которому ты должен миллион двести тысяч? И почему свидетелем в этой кабальной сделке — «по первому требованию», Максим! — подписалась твоя же мать?!
Каждый вопрос был как удар. Он отшатнулся, словно физически ощутил их. Наконец, тихо, сдавленно, он произнёс:
— Откуда ты знаешь про Николаева?
— Он написан в расписке! Прочитай!
— Я… я не могу, — он отвернулся, закрыв лицо руками. Его плечи затряслись. — Я не могу это обсуждать.
— Если не сейчас, то когда? Когда Ирина с твоей матерью придут с документами на переоформление квартиры? Когда мы окажемся на улице? Ты думаешь, они остановятся? Ты видел её завещание?
Я почти кричала от отчаяния. В ответ он издал странный, сдавленный звук — не то рыдание, не то стон. Он медленно опустился на колени, уткнувшись лицом в сиденье стула. Его спина вздрагивала.
Я замерла. Гнев ушёл, сменившись леденящей жалостью. Я подошла и опустилась рядом на пол, осторожно положив руку ему на спину.
— Макс… Прости, что я накричала. Но я не могу больше. Помоги мне понять. Помоги нам.
Он долго молчал, а потом, не поднимая головы, начал говорить. Голос его был глухим, срывающимся, будто слова вытаскивали из него клещами.
— Отец… Отец не погиб.
Я не дышала, боясь спугнуть эту хрупкую исповедь.
— Он… он ушёл. К другой женщине. Когда мне было десять, а Ире — семь. Ушёл и оставил кучу долгов. Кредиты, займы… Мама сказала нам, что он погиб в аварии. Героически. Спасал кого-то. Мы… мы верили. Она заказала памятник, мы ходили на кладбище… Она сказала, что так будет лучше. Что мы должны гордиться, а не стыдиться.
Он поднял голову. Его лицо было мокрым от слёз.
— А на самом деле он просто сбежал. Бросил. И остались мы втроём в той старой квартире, с долгами, которые сыпались, как из рога изобилия. Коллекторы, суды… Мама работала на трёх работах, мы с Ирой сами себе готовили, боялись лишний раз свет включить. Это… это был ад.
— А фотография? Сергей?
— Сережа… Это был её друг. Единственный человек, который тогда помог. Он давал деньги, продукты… Он хотел на ней жениться, даже разводился ради неё со своей женой. А потом… потом что-то не сложилось. Он тоже исчез. И мама… мама после этого просто сломалась. Но сломалась как-то… гордо. Она решила, что мы не будем жалкими. Что мы будем лучшими. Что мы будем так жить, будто мы — потомки каких-то аристократов, а не брошенные дети и обманутая жена. Она начала строить этот… этот фасад. Для соседей, для учителей, для нас самих. А внутри оставалась только злость. Страшная злость на отца, на Сережу, на весь мир. И эта злость… она должна была куда-то выходить.
Он умолк, переводя дыхание. Я гладила его по спине, понимая, что передо мной не взрослый мужчина, а тот самый испуганный десятилетний мальчик, которого заставили солгать самому себе.
— А долг? Николаев?
Максим сглотнул, вытирая лицо рукавом.
— Когда я решил покупать эту квартиру, своих денег не хватало катастрофически. Мама сказала, что знает человека. Старого знакомого отца, который хорошо устроился. Честного. Что он даст в долг без процентов, по-человечески. Я… я был так счастлив, что не читал внимательно. Просто подписал, где она сказала. А она подписалась свидетелем. Через месяц этот Николаев… он пришёл. И объяснил условия. Не «по первому требованию» в смысле «когда сможешь». А «по первому требованию» в смысле «когда я скажу». И сказал, что если что — квартира перейдёт к нему. А мама… мама только развела руками. Сказала, что я сам взрослый, сам должен был читать. Что она лишь хотела помочь. И с тех пор… с тех пор этот долг висит надо мной. Каждый месяц я отдаю почти половину зарплаты. Не Николаеву напрямую — она забирает, говорит, что передаёт ему. А Ирина… Ирина видит, как мама мучает меня этим долгом, и считает, что так и надо. Что я должен расплачиваться. За отца. За то, что он нас бросил. За то, что она, Ирина, не может жить так, как живут «нормальные» люди. Они считают, что я их обязан содержать. Что это мой долг. Перед семьёй.
Всё стало на свои места. Страшная, извращённая логика открылась передо мной целиком. Галина Петровна, обманутая и оскорблённая жизнью, создала себе вселенную, где она — хранительница высших стандартов, а её дети — инструменты для воплощения её больных амбиций. Ирина с радостью вписалась в эту игру, став привилегированным дитём. А Максим… Максим был назначен козлом отпущения. Вечным должником, обязаным искупить грех сбежавшего отца. Его будущее, его кров, его счастье — всё это было разменной монетой в их игре в «благородную семью».
— А завещание? — тихо спросила я.
— Я не видел его. Но… но верю. Мама всегда ставила Иру выше. Говорила, что девочке нужна опора, а мужчина должен сам пробивать дорогу. И что я… что я слишком похож на отца. Мягкий. Доверчивый. — Он произнёс это со страшной, горестной горечью.
Я обняла его крепко, прижала к себе. Мы сидели на полу посреди нашей маленькой кухни, и он плакал, как ребёнок — тихо, безудержно, освобождаясь от груза, который нёс годами.
— Слушай меня, — сказала я твёрдо, когда его рыдания стихли. — Ты не виноват. Ни в том, что твой отец ушёл, ни в долгах, которые он оставил, ни в том, что твоя мать решила строить из себя королеву. И ты не должен за это расплачиваться всю жизнь. И уж тем более — нашей квартирой.
— Но расписка… она же настоящая. Юридически…
— Мы это проверим. Есть такое понятие — кабальная сделка. Когда тебя вводят в заблуждение, давят морально. Твоя мать как свидетель — это уже красный флаг. Но это — дело следующее. Сейчас нам нужно понять их ближайший план. Играть в их игру, но по нашим правилам.
Он поднял на меня заплаканные, но уже более осмысленные глаза.
— Каким правилам?
— Правилу правды. Правилу «нет». Мы — семья. Ты и я. Они не имеют права разменять наше будущее на салон красоты для Ирины или на новые иллюзии твоей матери. Мы будем бороться. Но для этого ты должен перестать бояться. Должен сказать «нет». В первый раз в жизни.
Он долго смотрел на меня, и в его взгляде медленно, с трудом, но зарождалась твёрдость. Не злость, а решимость.
— Я… я не знаю, смогу ли я сказать это ей в лицо.
— Не сразу. Но сможешь. Потому что теперь ты не один. Потому что теперь я всё знаю. И я с тобой.
Мы просидели так ещё долго, в тишине, нарушаемой лишь завыванием ветра за окном. Страшная тайна была вытащена на свет, и она оказалась уродливой, но уже не всесильной. Теперь у неё было имя, лицо и история. А у нас появился общий враг. И первое оружие — знание.
Я думала о том, что сказал Максим. «Она просто очень хочет, чтобы у нас всё было лучше, чем у неё». Нет. Она хотела, чтобы мы прожили её несбывшуюся, выдуманную жизнь. И готова была ради этого сломать своего собственного сына.
Но теперь на её пути стояла я. И у меня не было ни светских манер, ни знания трёх языков. Зато было кое-что пострашнее: любовь к мужу и холодная ярость, рождённая от беспомощности, которая наконец нашла, на кого обрушиться. Игра только начиналась.
Тот разговор стал точкой невозврата. После него в нашей квартире воцарилась не просто тишина, а звенящая, сосредоточенная тишина перед боем. Максим изменился. Тот плач, та исповедь словно сломали в нем хребет старой покорности. Он не стал сразу решительным и грозным, нет. Но в его глазах, когда он думал, что я не вижу, появилась новая глубина — не страх, а тяжелое, взрослое понимание. Он молчал, но его молчание было теперь не бегством, а обдумыванием. И это уже было победой.
Я, в свою очередь, поняла одну простую вещь: чтобы бороться с призраками, нужно материализовать самого главного призрака из их прошлого. Того, чье имя было табу. Сергей с фотографии, «Сережа», друг, который помогал и исчез. А также — Александр Петрович Николаев, таинственный кредитор. Но начинать нужно было с того, чей образ был хоть как-то запечатлен.
В понедельник, отпросившись с работы пораньше под предлогом визита к врачу, я устроилась в тихом углу антикафе с ноутбуком. Моя профессия аудитора научила меня не бояться больших массивов данных и искать связи там, где другие видят хаос. Теперь я применяла эти навыки для себя.
Поиск по имени «Сергей» и старой фотографии 1992 года был делом безнадежным. Но я помнила другое — контекст. «Наша дача». У Галины Петровны никогда не было дачи. Значит, дача была у него. Исходя из того, что это были девяностые, и он мог помогать деньгами, можно было предположить, что человек он был небедный даже по тем временам. Возможно, связанный с кооперативами, первым бизнесом. Я пролистала десятки страниц в социальных сетях по запросам «Сергей» + «Галина» + наш город, но это ни к чему не привело.
И тогда я сменила тактику. Я стала искать не людей, а места. Вспомнила задний план на фото — река, специфический изгиб берега, высокие сосны. Наш город стоит на большой реке, но таких живописных, не обустроенных под пляжи мест не так много. Я открыла карты и начала виртуально путешествовать по береговой линии вверх и вниз по течению, сравнивая виды со спутника с тем, что запомнила с фотографии. Через два часа мои глаза зацепились за один участок: излучина, поросшая именно такими соснами, и несколько старых дачных домиков, видимых среди деревьев. Поселок назывался «Речной».
Я погрузилась в поиск по этому поселку. Форумы старожилов, группы дачников, даже сайт местного садоводческого товарищества. На одном из старых, архивированных форумов о рыбалке, в ветке за 2008 год, я нашла обсуждение, как «разбегается весь кооператив после смерти председателя». Имя председателя не называлось. Но один из комментариев, оставленный человеком с ником «Старый рыбак», гласил: «Жаль Сергея Митрофановича, душа был человек, всем помогал, дачу свою под клуб для нас отдавал. Царство ему небесное».
Сергей Митрофанович. Это было уже что-то. И дача, отданная под клуб. Я вернулась в социальные сети и сделала новый запрос: «Сергей Митрофанович» + «Речной» + «дачный кооператив». И он выдал мне результат. Всего один, но бесценный. Страница мужчины лет шестидесяти пяти. Фотографии профиля не было, вместо нее — пейзаж с той самой рекой. Но имя совпадало: Сергей Митрофанович Волков. В графе «город» стояло не название нашего города, а соседний, более крупный. А в списке друзей, который был открыт, я, затаив дыхание, увидела знакомую фамилию. Горбунов.
Я кликнула. Это был Максим. Его страница. Старая, еще со школьных времен, которой он не пользовался лет десять. Но он был в друзьях у этого Сергея Митрофановича. Значит, связь была. И, судя по всему, не прерванная до конца, раз они оставались «друзьями» в соцсети, пусть и формально.
Сердце колотилось. Я нашла ниточку. Теперь нужно было потянуть за нее, не порвав. Писать напрямую? Слишком рискованно и грубо. Нужен был повод. И я его придумала.
Я создала новый, чистый аккаунт. Без фотографии, с нейтральным именем. И от его лица написала сообщение Максиму на его старую, заброшенную страницу. Текст выверяла долго:
«Здравствуйте, Максим. Простите за беспокойство. Я разыскиваю информацию о своем деде, Сергее Митрофановиче Волкове, для составления семейного древа. В старых документах нашлась фотография, где он запечатлен с вашей матерью, Галиной Петровной Горбуновой. Понимаю, что это может быть деликатной темой, но буду очень благодарна, если вы могли бы подтвердить, что это тот самый человек, или подсказать, как с ним связаться. С уважением, внучка».
Я рассчитывала на то, что Максим это сообщение не увидит — он не заходил туда годами. Но если эта страница все же как-то привязана к его основному аккаунту, он может получить уведомление. А если нет… Тогда сработает другая механика. Через два дня, не получив ответа, я отправила аналогичное сообщение самому Сергею Митрофановичу. Вежливое, сдержанное, с упоминанием фотографии и Галины Петровны. Я играла на главном — на естественном человеческом любопытстве и, возможно, на ностальгии или чувстве вины.
Пока шла эта тихая интернет-разведка, я занялась второй линией обороны — юридической. Расписка. Судя по дате, с момента ее составления прошло несколько лет. Но понятие «кабальная сделка» (ст. 179 ГК РФ) имеет срок исковой давности. Нужна была консультация. Я не могла обратиться к юристу от своего имени — слишком велик риск утечки. Вместо этого я, снова используя навыки работы с данными, нашла на специализированном форуме подробные разборы похожих ситуаций. Я изучала судебную практику: когда расписка, составленная под давлением, с свидетелем-заинтересованным лицом, признавалась недействительной. Я выписывала формулировки, статьи. Это было нашим потенциальным щитом.
Но щита мало. Нужен был меч. И мечом могли стать доказательства психологического давления. Здесь я действовала осторожно, помня об уголовной статье о нарушении приватности (ст. 138.1 УК РФ). Я не стала скрытно устанавливать диктофоны. Вместо этого я начала фиксировать все открыто. После того исповедального разговора я сказала Максиму:
— С этого момента, если к нам приезжают твоя мать или сестра, я буду включать диктофон на телефоне. Открыто. Положив его на стол. По закону, если человек предупрежден, что разговор записывается, и продолжает говорить, это считается согласием. Мы не будем использовать это где угодно, но это будет наша страховка. На случай, если они снова начнут шантажировать тебя долгом или оскорблять.
Максим смотрел на меня с удивлением, в котором читалось и одобрение.
— Ты уверена?
— Абсолютно. Они играют грязно. Мы будем играть чисто, но твердо. У них есть их бумажка. У нас будут их же голоса.
Ожидание было самым тягостным. Мы жили в подвешенном состоянии, будто зная, что в доме завелась ядовитая змея, но не видя, где она сейчас. Галина Петровна звонила разок, справлялась, почему я пропустила «урок» этикета. Я спокойно ответила, что была нездорова, и по голосу поняла — она не верит. Но не стала давить. Затишье было зловещим.
А потом пришел ответ. Не на старую страницу Максима, а в сообщения моего нового аккаунта. От Сергея Митрофановича Волкова. Короткий, сухой, но взрывоопасный:
«Здравствуйте. Фотографию можете прислать. По поводу Галины Петровны — какие у вас вопросы? С ней я не общаюсь много лет. С уважением, С.Волков.»
Я чуть не выронила телефон. Он ответил. Он жив, он в сети, и он готов на контакт. И главное — он подтвердил, что знает её. Теперь нужно было не спугнуть. Я сфотографировала ту самую старую карточку (её снимок у меня был в телефоне) и отправила, добавив текст:
«Сергей Митрофанович, спасибо за ответ. Вот эта фотография. Это вы? Мой дед говорил о вас с теплотой, но подробностей не знаю. Если не секрет, как вы познакомились с Галиной Петровной? Просто для истории семьи. И, если можно, один деликатный вопрос. В некоторых бумагах мелькало имя Александр Петрович Николаев, как будто связанный с вами или с семьей Горбуновых. Вы не знаете, кто это? Извините за беспокойство».
Я делала ставку на два чувства: ностальгию и возможную неприязнь к Галине Петровне после их разрыва. И еще — на простую человеческую порядочность. Если этот человек когда-то действительно помогал, то в его душе могла остаться ответственность за ту семью, которой он когда-то интересовался.
Ответ пришел не сразу. Через день. И он был длинным.
«Да, на фото я. Это было на моей даче, в счастливые времена. С Галиной Петровной мы познакомились в конце 80-х. Она тогда работала, растила двоих детей одна, муж бросил. Я пытался помочь, как мог. У меня тогда дела шли неплохо. Думал создать семью. Но Галина… Она была очень гордой и очень раненной. Постепенно это превратилось в что-то нездоровое. Она начала требовать не просто помощи, а полного контроля, строила фантастические планы о том, как мы будем «выезжать в свет» (какой свет в нашем городе?). Постоянные упреки, что я мало делаю для её детей, что я не понимаю её «утонченной натуры». Последней каплей стала история с деньгами. Я отказался давать крупную сумму её сыну на квартиру под какой-то сомнительный, как мне показалось, процент. Мы поссорились. Она сказала, что найдет, кто даст. И, кажется, нашла. Про Николаева я знаю. Это не очень приятный человек, с темным прошлым, занимался в 90-е сомнительными финансовыми операциями. Я слышал, что он давал деньги под расписки с грабительскими условиями. Если он имеет отношение к вашей семье — будьте осторожны. На этом наше общение прекратилось. Больше я о её судьбе не знаю. И, честно говоря, не хочу знать. Желаю вам успехов в ваших поисках. Больше, думаю, я ничем не смогу помочь. С.Волков.»
Я перечитала сообщение пять раз. Каждая фраза была гвоздем в гроб выдуманного мира Галины Петровны. «Работала» (а не «царила в свете»). «Гордая и раненая». «Фантастические планы». «Сомнительный процент». И самое главное — характеристика Николаева. Это была не просто расписка. Это была ловушка, в которую она, зная о характере кредитора, завела собственного сына. Из гордости? Из мести миру? Неважно. Важно было то, что у нас появился союзник. Пусть и не желающий активно вмешиваться, но подтвердивший самую суть нашей правды.
Я показала переписку Максиму вечером. Он читал молча, и лицо его становилось все суровее.
— Значит, она знала, — наконец произнес он глухо. — Она знала, кто такой Николаев, и что он может сделать. И все равно подтолкнула меня к этому. Ради чего? Чтобы доказать этому Волкову, что она справится и без него?
— Ради того, чтобы сохранить контроль, — ответила я. — Ты, связанный долгом, всегда будешь рядом. Всегда будешь обязан. Это и есть контроль. А теперь, когда у нас есть этот свидетель, который может подтвердить характер Николаева и её осведомленность, у нас есть козырь. Не главный, но козырь.
Я взяла телефон и продиктовала короткий, финальный ответ Волкову:
«Сергей Митрофанович, огромное вам спасибо. Вы помогли больше, чем думаете. Это очень важно для одной молодой семьи, которая сейчас в опасности из-за той самой расписки Николаева. Спасибо за честность. Всего вам доброго.»
Я не просила большего. Я дала ему понять суть, но не взваливала ответственность. Теперь у нас в руках были три карты: юридические наброски по оспариванию расписки, готовность записывать угрозы и — свидетельство из прошлого, разбивающее образ «светской львицы» в прах. Мы еще не знали, когда и как они нанесут удар. Но теперь мы не были безоружны. Мы знали, с кем и с чем имеем дело. И тихий голос из прошлого, голос Сергея Митрофановича, только что подтвердил: мы на правильном пути. Битва за нашу жизнь перешла из обороны в контрнаступление. И первый призрак был уже на нашей стороне.
Напряжение, копившееся неделями, наконец получило конкретную дату и время. Галина Петровна позвонила в четверг вечером. Голос её был неестественно сладким, медовым, что всегда служило верным признаком готовящегося удара.
— Анечка, дорогая. Мы с Ирочкой завтра вечером хотели к вам заглянуть. По-семейному поужинать, обсудить одно важное дело. Вы будете дома?
Я посмотрела на Максима. Он стоял у окна, спиной ко мне, но по напряжению в его плечах я поняла — он слышит и понимает всё. Я поймала его взгляд в отражении в тёмном стекле. Он медленно, почти невесомо кивнул.
— Будем, Галина Петровна, — ответила я ровно. — Во сколько вас ждать?
— К семи. И, Аня, будь добра, приготовь что-нибудь… попроще. Не надо выкрутасов. Дело серьёзное, не до гастрономических изысков.
Она положила трубку. Я положила свой телефон на стол, и звук лёгкого щелчка прозвучал как взвод курка.
— Они идут в атаку, — тихо сказал Максим, не оборачиваясь.
— Идут. Готов?
Он повернулся. В его глазах не было паники. Была усталая, твёрдая решимость солдата, который знает, что отступать некуда.
— Да. Я готов.
Весь следующий день прошёл в тяжёлом, почти физически ощутимом ожидании. Я не стала готовить ничего сложного. Сварила суп, сделала салат. Простую еду для простого разговора, как она и просила. В шесть тридцать я поставила на середину кухонного стола свой телефон, включила диктофон и накрыла его бумажной салфеткой. Не скрывая. Максим увидел это и молча одобрил.
Они пришли вместе, ровно в семь, как и обещали. Ирина — в новом, щегольском костюме, Галина Петровна — в своём неизменном строгом пальто, которое на этот раз выглядело на ней как доспехи. Запах дорогих духов Ирины сразу же смешался с запахом домашнего супа, создавая диссонанс.
Ужин начался в гнетущем молчании. Звучали только ложки о тарелки. Я чувствовала, как Галина Петровна изучает нас обоих, выискивая слабину.
— Ну что, как ваши дела? — наконец начала она, отодвигая тарелку с почти нетронутым супом. — Максим, на работе всё спокойно?
— Спокойно, мама. Всё как всегда.
— Это хорошо. Стабильность — это главное. Особенно когда в семье назревают перемены.
Ирина одобрительно кивнула, доставая из своей огромной сумки папку с бумагами. Сердце у меня ушло в пятки, но я сделала глоток воды и выпрямила спину.
— Собственно, мы и пришли поговорить о переменах, — продолжила Галина Петровна, и её тон сменился с салонного на деловой. — Проект Ирины с салоном входит в решающую фазу. Партнёр найден, помещение присмотрено. Осталось решить вопрос с первоначальным взносом. Банк требует залог. Серьёзный залог.
Она сделала паузу, глядя прямо на Максима.
— Единственный реальный актив, который у нас в семье есть, — это твоя квартира, сынок. Мы предлагаем оформить её в залог. Это формальность. Как только салон выйдет на окупаемость, что произойдёт очень скоро, залог снимут.
Максим медленно положил ложку. Его лицо было непроницаемым.
— Мама, я уже говорил Ирине. Я не готов рисковать своим домом.
— Рисковать? — в голосе Ирины прозвучало искреннее изумление. — Это не риск, Макс, это инвестиция! В мои руки, в наше семейное будущее! Ты что, не доверяешь мне?
— Дело не в доверии. Дело в том, что это мой дом. Мой и Анин. И мы не хотим его ставить на кон.
Галина Петровна вздохнула, как учитель, разочарованный тупым учеником.
— Максим, пойми. Речь идёт не только о салоне. Речь идёт о статусе нашей семьи. Ирина вращается в кругах, где это важно. Ей нужна эта опора. А ты… ты что, собираешься всю жизнь варить металл в этой хрущёвке? Неужели ты не хочешь лучшей доли для сестры? Для меня? Мы же семья. Мы должны помогать друг другу.
Она говорила ровно, убедительно, годами отточенным голосом, которым заглушала любые возражения. Но теперь это не сработало.
— Лучшей доли? — тихо переспросил Максим. Его голос был странно спокоен. — Мама, а ты помогала мне, когда подписывала ту расписку с Николаевым? Помогала, зная, кто он такой?
Комната замерла. Ирина перестала перебирать бумаги. Галина Петровна медленно подняла на сына глаза. В них промелькнуло что-то острое и опасное.
— Что ты имеешь в виду?
— Я имею в виду, что ты знала. Знала, что этот человек даёт деньги под кабальные условия. И всё равно подтолкнула меня к этому. Как это называется — помощь?
Галина Петровна побледнела. Её губы плотно сжались.
— Ты сам был совершеннолетним, ты сам должен был читать, что подписываешь! Я лишь хотела, чтобы у тебя было своё жильё! А ты теперь обвиняешь меня? После всех моих жертв?
— Каких жертв, мама? — голос Максима начал дрожать, но не от страха, а от долго сдерживаемой боли. — Жертв, когда ты заставляла нас врать, что отец погиб? Жертв, когда ты строила из себя графиню, а мы жили в нищете? Или жертвы, когда ты решила, что я должен расплачиваться за то, что отец нас бросил?
Это было как удар ножом. Галина Петровна вскочила, её лицо исказила гримаса настоящей, первобытной ярости.
— Молчи! Не смей так говорить! Я отдала тебе всю жизнь! Я сделала из тебя человека! А ты… ты такой же слабый и ничтожный, как твой отец! Готов по уши влезть в долги, а потом винить во всём мать! Ты ни на что не способен! Ты — тупица! Дойная корова, которая ноет, когда её доят!
Слова сыпались, острые и ядовитые, обнажая ту самую, настоящую суть, которую она так тщательно скрывала за маской светскости. Максим сидел, сжав кулаки, и смотрел на неё, и в его взгляде было нечто худшее, чем гнев — разочарование и окончательная потеря иллюзий.
Я не выдержала. Я сняла салфетку с телефона. Красная лампочка записи горела открыто.
— Галина Петровна, вы сейчас оскорбляете своего сына. И вы это понимаете? — сказала я громко и чётко.
Она и Ирина разом повернулись ко мне. Ирина первой увидела диктофон. Её глаза расширились.
— Ты что, записываешь? Это что за подлость?!
— Это не подлость. Это самозащита. Вы пришли требовать заложить наше жильё, вы оскорбляете моего мужа. У меня есть право фиксировать угрозы и оскорбления. Для суда, если понадобится.
Галина Петровна смотрела то на меня, то на диктофон. Казалось, она пытается осознать, что её оружие — безнаказанность и давление — внезапно дало осечку.
— Ты… ты смеешь… — она задыхалась. — Ты, никчемная выскочка, портившая моего сына, смеешь мне угрожать?!
— Я не угрожаю. Я констатирую факт. Расписка у Николаева, которую вы засвидетельствовали, может быть оспорена в суде как кабальная сделка. У нас есть основания и, возможно, свидетель. Завещание, где вы отказываете сыну в наследстве в пользу дочери, тоже очень показательно для судьи. А эти записи — они покажут истинные мотивы ваших требований. Вы пришли не помогать семье. Вы пришли отнять у сына последнее.
Я говорила спокойно, цитируя выученные наизусть статьи закона. Это произвело эффект разорвавшейся бомбы. Ирина побледнела.
— Какое завещание? О чём она говорит, мама?
— Молчи! — прошипела Галина Петровна дочери, не отрывая горящего ненавистью взгляда от меня. — Всё ясно. Ты не только безродная и невоспитанная, ты ещё и подлая интриганка. Всё это ты ему в голову вбила! Растлила его!
Она шагнула к Максиму.
— И ты веришь этой… этой авантюристке? Ты выбираешь её вместо матери, которая носила тебя под сердцем?!
Максим медленно поднялся. Он был на голову выше её, и сейчас эта разница в росте казалась разницей в силе.
— Я выбираю правду, мама. И выбираю жену. Ты сделала свой выбор много лет назад. Ты выбрала гордыню, ложь и желание мстить всему миру через своих детей. Я больше не хочу в этом участвовать.
— Ты не хочешь? — её голос сорвался на визгливый крик. — А ты думаешь, у тебя есть выбор?! Ты должен! Должен за всё расплатиться! За отца-беглеца, за мою сломанную жизнь, за всё! Я тебя родила, я тебя и похоронить могу! Понимаешь? Я всё для тебя сделала, а ты… ты хочешь сбежать, как твой папаша! С этой стервой!
Она метнулась было ко мне, но Максим резко встал между нами, широко расставив руки. Его лицо было белым как полотно.
— Всё. Хватит. Уходите.
— Что? — она замерла, не веря своим ушам.
— Я сказал, уходите. Из моего дома. И не возвращайтесь, пока не научитесь уважать меня и мою жену.
Это было сказано тихо, но с такой неоспоримой окончательностью, что даже Ирина отпрянула. Галина Петровна смотрела на сына, и в её глазах бушевала буря — ярость, неверие, страх потерять контроль. И что-то ещё, самое страшное — понимание, что она его уже потеряла.
— Хорошо, — выдохнула она ледяным тоном, в котором дрожали сдерживаемые рыдания. — Хорошо, сынок. Ты сделал свой выбор. Но помни — ты остался должен. И не только деньги. Ты должен нам с Ириной всю свою жизнь. И мы своё заберём. Через суд, через коллекторов, неважно. Ты будешь ползать на коленях и просить вернуться. И я посмотрю, будет ли тогда с тобой эта тварь.
Она резко развернулась, схватила своё пальто и выбежала из кухни. Ирина, бросив на нас взгляд, полный ненависти и какого-то странного триумфа (будто её худшие подозрения подтвердились), схватила папку и ринулась за матерью.
Хлопок входной двери прозвучал как выстрел.
Мы остались одни среди немытой посуды и остывшего ужина. Диктофон тихо щёлкнул, закончив запись. Максим стоял, опустив голову, и дышал тяжело и прерывисто, будто только что пробежал марафон. Потом его плечи дёрнулись. Я подошла и обняла его. Он обхватил меня так сильно, что стало больно, и прижался лицом к моему плечу. Он не плакал. Он просто дрожал, будто в лихорадке, сбрасывая с себя годы ледяного страха.
— Всё кончено, — прошептал он хрипло. — Всё. Больше нет.
— Нет, — тихо поправила я, гладя его по волосам и глядя на тёмный квадрат двери, в которую они только что вышли. — Это только начало. Начало войны. Но теперь мы знаем, что сражаемся вместе. И у нас уже нет страха.
А на столе, среди тарелок, лежал телефон с записью. Звуковым документом, в котором мать называла сына дойной коровой и тупицей. Это было страшное оружие. Но ещё страшнее была та тишина, что воцарилась после их ухода. Тишина, в которой рухнул последний миф о большой и дружной семье. И в этой тишине рождалась наша новая, хрупкая, но настоящая свобода.
Тишина, наступившая после того, как захлопнулась дверь, была не мирной, а звенящей, как воздух после грозы. Мы с Максимом не разговаривали. Я собрала со стола тарелки, он молча вынес мусор. Каждое движение было медленным, осторожным, будто мы оба боялись споткнуться о невидимые осколки того, что разлетелось на кухне вдребезги. Слово «война», которое я произнесла, висело в воздухе тяжёлым, металлическим привкусом.
На следующий день мы оба взяли отгулы. Нужно было думать, планировать, а не просто реагировать. Мы сидели за тем же кухонным столом, но теперь между нами лежали распечатанные листы с выдержками из Гражданского кодекса, мои заметки из переписки с Сергеем Митрофановичем и самое главное — расшифровка вчерашней записи. Читать её вслух я не смогла. Максим пробежал глазами по тексту, где его мать называла его «дойной коровой» и «тупицей», и отвернулся к окну. Его лицо было каменным.
— Нужен юрист, — сказал он хрипло. — Не просто консультация, а настоящий. Который возьмётся за это дело.
Я кивнула. Это был единственный логичный шаг, но и самый пугающий. Это означало выносить сор из избы по-настоящему, тратить деньги, которых у нас было не так много, и вступать в открытое противостояние, где на кону будет уже не просто моральное превосходство, а юридический статус нашей квартиры.
Я начала искать в интернете, обзванивать знакомых, осторожно наводя справки о специалистах по жилищным и семейным спорам, особенно по признанию сделок кабальными. Каждый разговор был похож на разминирование — нужно было объяснить суть, не раскрывая всех болезненных деталей.
Именно в этот момент, когда я положила трубку после очередного неутешительного разговора, зазвонил мой личный телефон. Незнакомый номер. С нашего города. Я подумала, что это очередной юрист, которому я оставила голосовое сообщение, и ответила.
— Алло?
— Здравствуйте, это… это Аня? — произнёс мужской голос. Низкий, немного усталый, но твёрдый. Незнакомый, и в то же время в его интонации было что-то неуловимо знакомое.
— Да, я вас слушаю.
— Меня зовут… Меня зовут Владимир Геннадьевич Горбунов. Я отец Максима.
Время остановилось. Я не дышала, сжимая телефон так, что костяшки пальцев побелели. Я посмотрела на Максима. Он, уловив моё состояние, насторожился.
— Вы… Вы, — я не могла подобрать слов. Фраза «вы же погибли» застряла у меня в горле.
— Я знаю, что знают обо мне мои дети. Что я погиб. Это… это была версия их матери. Я жив. И я только вчера узнал, в какой ситуации оказался мой сын. Могу я с ним поговорить? Или… или хотя бы встретиться с вами?
В его голосе не было ни агрессии, ни оправданий. Была сдержанная, суровая тревога. Я жестом подозвала Максима, прикрыв трубку ладонью.
— Макс… Это… Это твой отец. Владимир.
Он встал так резко, что стул с грохотом отъехал назад. Его лицо выразило целую гамму чувств — шок, недоверие, гнев, любопытство. Он молча протянул руку. Я отдала ему телефон.
— Алло, — его голос прозвучал чужим, деревянным.
— Максим… — с другой стороны послышался глубокий вдох. — Сын. Я не знаю, с чего начать. Я не прошу прощения по телефону. Это бессмысленно. Я узнал, что Галина… что мать, пытается через какого-то Николаева забрать у тебя квартиру. Это правда?
Максим сжал глаза, будто от боли.
— Откуда вы… откуда вы знаете?
— Мне позвонил старый знакомый. Сергей Митрофанович Волков. Он нашёл меня. Рассказал, что какая-то девушка разыскивала информацию о нём и о Галине в связи с каким-то долгом. Он покопался, узнал о расписке. И нашёл меня. Он знал, как меня найти. Мы… мы не общались много лет.
Пазл щёлкнул. Моё письмо, моя осторожная попытка найти правду, сработала, как крошечный камешек, вызвавший лавину. Сергей Митрофанович, получив моё последнее сообщение о «молодой семье в опасности», не остался в стороне. Он сделал то, что не делал много лет — позвонил человеку, которого Галина когда-то назвала мёртвым.
— Зачем вы мне звоните? — спросил Максим, и его голос дрогнул. — Чтобы… чтобы сказать, что вы живы? Спасибо, теперь я знаю.
— Чтобы помочь, — твёрдо ответил Владимир. — Если то, что я знаю, правда, то долг твой перед Николаевым — несуществующий. Все долги, которые я когда-то оставил, я давно погасил. Ещё до того, как уехал. Николаеву в том числе. У меня есть документы. Если Галина снова связалась с ним и что-то на тебя оформила — это чистый обман. Или шантаж. Я хочу это прекратить. Позволь мне встретиться с тобой. Хоть взглянуть на тебя, сын.
Максим долго молчал. Я видела, как в нём борются годы обиды, привитой ненависти к «погибшему» отцу и жгучее, неотложное желание спасти наш дом.
— Хорошо, — наконец выдохнул он. — Где?
— Я в городе. Остановился в гостинице. Давай встретимся в нейтральном месте. В кафе на вокзале, например. Завтра, в полдень. И… приезжай с женой. Я хочу увидеть вас обоих.
На следующий день в половине первого мы стояли у входа в почти пустое вокзальное кафе. Максим был бледен и невероятно собран. Я держала его за руку, чувствуя, как напряжены его мышцы.
Он вошёл первым. Сидевший у окна мужчина лет пятидесяти пяти с седеющими висками и усталым, умным лицом мгновенно поднялся. Он был высоким, как Максим, но более сухощавым. В его глазах, таких же серых, как у сына, было столько боли и надежды, что у меня перехватило дыхание.
Они смотрели друг на друга несколько секунд, разделённые пропастью из двадцати пяти лет лжи.
— Максим, — первым произнёс Владимир, и его голос сорвался.
— Папа, — вырвалось у Максима. Не «отец», не «Владимир Геннадьевич». То самое, детское, забытое слово.
Они не бросились в объятия. Они стояли и смотрели. Потом Владимир кивнул на стул.
— Садитесь, пожалуйста. Аня, я вас мысленно благодарил уже много раз за то письмо.
Мы сели. Начался тяжёлый, сбивчивый, невероятно болезненный разговор. Владимир говорил спокойно, без озлобления, но и без попыток обелить себя.
— Я не погиб. Я сбежал. Это правда, и это мой самый большой стыд. Но я сбежал не от тебя и не от Иры. Я сбежал от твоей матери. От её бесконечных претензий, от её мании величия, от того, что она называла «построением достойной жизни», а на деле это была пытка. Я работал на трёх работах, но денег всегда не хватало, потому что они уходили на её «проекты» — то платье «как у графини», то бессмысленные курсы, то попытки втереться в общество людей, которые нас презирали. А долги… Да, я брал. Отчаявшись. Чтобы заткнуть дыры, которые она же и создавала. Но когда я понял, что так мы все погибнем, и, самое главное, что она начинает воспитывать в вас ту же ненависть к миру и ту же нездоровую гордыню… я не выдержал. Я ушёл. Но я не бросил вас на произвол судьбы. Я отдал Галине всё, что у меня было. Квартиру, которую мы получили от завода, машину. И договорился с кредиторами, в том числе с Николаевым, что я сам всё отработаю и отдам. Так и сделал. Последний платёж Николаеву я передал через нотариуса за год до того, как ты, Максим, купил свою квартиру. У меня есть квитанции. Все.
Он открыл потрёпанный кожаный портфель и вытащил папку. В ней были старые, но хорошо сохранившиеся документы: договоры о погашении долгов, расписки от кредиторов, в том числе от Александра Петровича Николаева, с печатями и подписями, датированные 2015 годом. И нотариально заверенное письмо о закрытии всех финансовых претензий.
— Значит, мама… мама солгала. И дала мне деньги, которые… которых не должна была давать? — Максим говорил с трудом, осмысливая чудовищный масштаб обмана.
— Она их не «дала». Она, судя по всему, снова вышла на Николаева. Человека без совести и принципов. И они вдвоём придумали эту схему. Николаев формально «даёт» тебе деньги, а по сути они становятся новым крючком, на котором она тебя держит. Расписка составлена так, чтобы её можно было в любой момент обратить против тебя. А она, как свидетель, лишь «помогала» сыну. Гениально и подло.
Я слушала, и у меня холодело внутри. Это было хуже, чем я думала. Это не была спонтанная жадность. Это был спланированный, многолетний механизм контроля. Она создала долг, которого не было, чтобы навсегда приковать к себе сына.
— Почему? — прошептал Максим. — Зачем?
Владимир грустно покачал головой.
— Твоя мать, сын, — больной человек. Её ранило предательство моё, ранила бедность, ранило чувство унижения. И вместо того чтобы лечиться, она построила себе мир, где она — благородная страдалица, а все вокруг ей должны. Я должен был заставить её быть счастливой и не смог. Ты должен был стать её рыцарем и отмстить миру за её несчастья. А Ирина… Ирина стала её второй половиной, её продолжением. Здоровья в этом нет. И ты прав, что начал сопротивляться. Ты должен был сделать это давно.
— А что теперь? — спросила я. — Эти документы… они аннулируют расписку?
— Безусловно. Это стопроцентное основание для признания её недействительной. Николаев не имел права давать вам деньги под видом нового долга, если старый был погашен. Это мошенничество. А участие Галины как свидетеля лишь доказывает сговор. Нужно идти к хорошему юристу, и не для защиты, а для нападения. Подавать заявление в полицию о мошенничестве. И требовать через суд признать расписку ничтожной. С этими бумагами и с той записью, о которой мне говорил Сергей Митрофанович… у вас есть все шансы.
Он говорил как опытный человек, который явно сталкивался с подобными ситуациями. Позже выяснилось, что после отъезда он устроился юрисконсультом на одном из сибирских предприятий.
— Я вам помогу, — твёрдо сказал Владимир. — И деньгами на адвоката, если надо, и как свидетель. Я готов приехать и дать показания в любой момент. Это… это единственное, что я могу сделать.
Максим смотрел на отца, и в его глазах уже не было той детской ярости. Была горечь взрослого человека, который понимает масштаб чужой трагедии и своей, которая оказалась её частью.
— Вы… вы останетесь? Ненадолго? — неожиданно спросил он.
Владимир сжал губы, и его глаза блеснули.
— Настолько, насколько ты захочешь, сын. Я никуда не тороплюсь.
Мы вышли из кафе спустя два часа. У нас в сумке лежала копия всех документов о погашении долга. И нечто большее — странное, болезненное чувство, что у нас появился союзник. Не просто помощник, а человек, который знал нашего врага лучше, чем кто-либо, и был готов сражаться с ним с нами в одной упряжке. Призрак из прошлого материализовался и встал на нашу сторону. И в этом была какая-то страшная, извращённая справедливость.
Дорогой Максим молчал, глядя на проносящиеся за окном такси улицы своего города. Потом он взял мою руку и крепко сжал.
— Теперь у нас есть всё, — сказал он тихо. — Правда, доказательства и… семья. Пусть и не такая, как в сказках.
Я прижалась к его плечу. Да, война ещё не была выиграна. Впереди были суды, разбирательства, новые выпады Галины Петровны и Ирины. Но мы перестали быть жертвами в их больной игре. Теперь мы были стороной. Стороной со своим генералом, своим оружием и своей, честно завоёванной, правдой. И это меняло всё.