Последние дни декабря 2025 года миновали, словно тихий вздох заснеженной тайги. Для большей части мира отшумели новогодние праздники, огни гирлянд потухли, смолкли поздравления и хлопушки. Но высоко в горах Западного Саяна, на самом краю Хакасии, где начинаются бескрайние просторы сибирской тайги, для нее эти дни никогда и не начинались. Здесь, на берегу студеной реки Еринат, в маленьком срубе, чьи бревна все еще хранят запах свежей смолы и лесной свежести, живет Агафья Карповна Лыкова. Для нее конец одного календарного года и начало другого – это не смена цифр на отрывном листке, а тихая, сосредоточенная глубь Рождественского поста, время молитвенного ожидания главного события – прихода в мир Спасителя. Ее мир заснежен, глубок и неспешен, он подчиняется иным ритмам. И как же она проводит эти долгие зимние дни, что видит из своего единственного окна, о чем думает, готовясь к Рождеству Христову в своем уже девятом десятке лет? Что составляет суть ее жизни, когда цивилизация бушует где-то далеко за хребтами, а здесь властвует лишь ветер, мороз и вечная тишина?
Попробуйте представить себе этот пейзаж во всей его суровой красоте. Абаканский хребет, могучий и древний, засыпанный снегом таким глубоким и рыхлым, что от его белизны слепит глаза даже в пасмурный день. Воздух здесь настолько чист, прозрачен и морозен, что кажется его можно разбить, как хрусталь. Каждый вдох обжигает легкие, но наполняет их невиданной свежестью. Тишина здесь – не просто отсутствие звуков города или человеческих голосов. Это нечто плотное, осязаемое, живое. Ее нарушает лишь редкий, похожий на выстрел, треск лопающейся от сорокаградусного мороза вековой ветки кедра или далекий, приглушенный толщей снега и льда, шум таежного ручья. Именно в этой первозданной тишине, в двухстах пятидесяти километрах от ближайшего постоянного жилья, маленького поселка, уже много десятилетий длится ее жизнь. И зимой, когда немногочисленные таежные тропы окончательно отрезаны снежными заносами высотой в человеческий рост, а река скована льдом метровой толщины, это уединение становится почти абсолютным, почти граничащим с полной изоляцией. Она сама выбрала этот путь, или, вернее, он был выбран для нее еще до ее рождения в суровом 1945 году, когда ее семья, гонимая за веру и страшащаяся нового, непонятного мира, ушла в самую глубь тайги, надеясь найти спасение и покой. Она – дитя этого леса в полном смысле слова, и ее календарь – это не числа на бумаге, а смена времен года, церковные праздники и вечный, не прекращающийся круг сельскохозяйственных работ, которые не останавливаются даже в восемьдесят лет. Весна – посадка, лето – уход и заготовка трав, осень – сбор скромного урожая и подготовка к зиме, зима – рукоделие, молитвы и ожидание нового круга. И так из года в год.
Рождественский пост для Агафьи Карповны – это отнюдь не просто формальное ограничение в пище, хотя она, безусловно, соблюдает его со всей строгостью, доставшейся ей от отца, Карпа Осиповича. На ее столе в эти дни – самые простые, но добытые тяжким трудом постные яства: темный, душистый хлеб, испеченный своими руками из своей же муки, смолотой на жерновах; картофель с маленького огорода, который она до сих пор сама пашет, сажает, окучивает и копает; морковь, тщательно убранная в подполье; квашеная капуна в деревянной кадке; ягоды – брусника, черника, – запасенные с лета и высушенные на печи; сухофрукты, иногда привезенные помощниками; иногда – скромный улов рыбы из проруби на Еринате. Но для нее, как и для любого глубоко верующего старообрядца, гораздо важнее воздержание духовное. Пост – это прежде всего дни для углубленных молитв и тихих, сосредоточенных размышлений о Христе, о его земном пути, о его заповедях, о смысле человеческого бытия, столь краткого и столь сложного. Ее духовный отец, иерей Игорь Мыльников, навещающий ее, когда позволяют условия, говорит, что в пост необходимо особенно тщательно отгонять от себя всякое раздражение, злобу, пустословие и осуждение. В ее уединенном быту, где ближних практически нет, эта внутренняя духовная работа становится главным содержанием каждого дня. Она подолгу читает старинные, потрепанные церковные книги, доставшиеся ей от родителей, и молится по лестовке – старообрядческим кожаным четкам, перебирая узелки и совершая поклоны. Риторический вопрос – а много ли среди нас, в суете больших городов, в бесконечном потоке новостей и социальных сетей, найдется тех, кто способен на такое сосредоточенное, отрешенное от мирского ожидание праздника? Для кого Рождество – не суета приготовлений, закупки подарков и составления меню, а тихое, личное чудо, которое должно свершиться прежде всего в глубине души? Для Агафьи Карповны это именно так.
Но жизнь в тайге, даже для легендарной и закаленной отшельницы, с годами становится физически тяжелее. Силы уже не те, старость дает о себе знать ломотой в костях, одышкой, усталостью. Когда-то она и ее братья, Димитрий и Савин, могли в одиночку валить вековые кедры для сруба, таскать на плечах тяжелые, смолистые бревна, охотиться на матерого зверя, чтобы добыть пропитание. Теперь даже простейшая, казалось бы, работа – наколоть на день дров, принести из проруби ведро ледяной воды, расчистить тропинку к сараю – требует от нее огромных усилий и занимает в разы больше времени. Однако она не сдается, не опускает руки. Ее характер, выкованный в лишениях, не позволяет ей просто сидеть и ждать помощи. Ее день зимой начинается затемно, еще до рассвета. Первым делом – утренняя молитва, задающая тон всему дню. Потом нужно затопить печь в новом доме, который для нее построили в 2021 году при поддержке предпринимателя Олега Дерипаски, узнавшего о ее трудном положении. Этот дом стал для нее настоящим подспорьем и благословением: он теплее, просторнее и надежнее старой, почерневшей от времени избушки, где она прожила большую часть жизни. Затем – хозяйственные хлопоты: накормить немногочисленную, но жизненно важную живность. У нее есть верная коза Машка – источник молока, а иногда и тепла. Для нее волонтеры или сотрудники заповедника «Хакасский», на чьей территории находится заимка, специально заготавливают и доставляют на снегоходах или вертолете сено. Забота о живом существе, о «малых сих» – это не только часть ее христианского долга, но и простая человеческая необходимость, а также источник нехитрой радости. Иногда она часами может разговаривать с козой, ведь это практически единственный собеседник в долгие зимние месяцы.
Что еще составляет ее быт? Она до сих пор шьет одежду сама, чинит вещи, вяжет носки. У нее есть небольшой огород, за которым она ухаживает с невероятным упорством, ведь урожай – это вопрос выживания. Летом она собирает дикоросы: папоротник-орляк, черемшу, ягоды, грибы, лекарственные травы, которые знает и различает, как заправский травник. Все это сушит, солит, хранит. Ее жизнь – это постоянный, никогда не прекращающийся труд. Даже в преклонном возрасте она следует завету «в поте лица твоего будешь есть хлеб». И этот труд, как ни парадоксально, дает ей не только пропитание, но и ощущение цельности, осмысленности каждого прожитого дня.
Несмотря на кажущуюся абсолютную изоляцию, она не полностью отрезана от мира. Этот парадокс – один из самых интересных и поразительных в ее необычной судьбе. Женщина, чья семья бежала от цивилизации, спасая свою веру, сама, против своей воли, стала медийным символом, легендой, о которой пишут газеты, снимают документальные и даже художественные фильмы, сочиняют песни и стихи. Ее имя ежемесячно ищут в интернете десятки тысяч раз по всему миру. К ее заимке периодически находят путь разные люди. Раньше это были в основном журналисты, самым известным из которых был Василий Песков, прославивший семью Лыковых на всю страну своими очерками в «Комсомольской правде». Потом потянулись различные помощники, волонтеры от разных организаций, ученые-лингвисты, для которых ее речь, сохранившая архаичные формы XVII века, стала бесценным кладезем, для нее даже составили специальный словарь. Сейчас доступ к заимке стараются строго ограничивать и контролировать, понимая, что пожилой, уставшей женщине нужен покой и помощь, а не постоянное внимание праздных зевак или назойливых репортеров. Но помощь приходит регулярно, став частью ее быта. Это и посылки с базовыми продуктами от местных властей Хакасии, и заготовленное сено для козы, и самое необходимое – медикаменты, которые для нее, не признающей современной медицины, все же становятся критически важными. Интересно, что даже такие глобальные события, как запуски ракет с нового космодрома Восточный, трассы которых пролегают над территорией Хакасии, стали частью ее жизни. Перед каждым важным запуском к ней обязательно приезжают представители властей или спасатели, чтобы предупредить об этом, объяснить возможные риски и настойчиво предложить временную эвакуацию в безопасное место. Агафья Карповна всегда, без исключений, от нее отказывается. Ее мир – здесь, в этой избе, на этой земле, и покидать ее, даже на короткое время и по уважительной причине, она не намерена. Здесь ее корни, ее память, ее крест.
Как же выглядит ее жилище накануне Рождества 2026 года? Это крепкий, аккуратный сруб из темнеющих от времени бревен, стоящий рядом со старым, покосившимся домом, который хранит память о всей ее жизни, о всех ушедших родственниках. Старая изба – как молчаливый памятник, как музей ее семьи. В окнах нового дома, затянутых причудливыми узорами инея, нет ярких электрических огней гирлянд. Свет дают либо керосиновые лампы, привезенные извне (лучину, скорее всего, она уже почти не использует), либо тусклый, но стабильный свет от небольшой солнечной панели, которую ей тоже помогли установить несколько лет назад. Этот источник энергии, вероятно, используется для скромных нужд, например, для работы небольшого радиоприемника, связывающего ее с внешним миром в экстренных случаях. В красном углу, самом почетном месте дома, – старинные, потемневшие от времени и лампадного масла иконы, доставшиеся от родителей. Эти иконы, эти потрепанные книги – ее главная связь не только с Богом, но и с родом, с теми, кого уже нет: с суровым, но любящим отцом Карпом, научившим ее грамоте по Псалтири и ежедневной молитве; с матерью Акулиной, умершей от голода в самые трудные годы; с братьями Димитрием, Савиным и Иваном и сестрой Натальей, ушедшими один за другим в начале 80-х, не выдержав столкновения с обычными для внешнего мира микробами после невольного контакта с пришедшими геологами. В тихие рождественские дни она будет вспоминать их всех, молиться за их души. На столе – чистая, выстиранная домотканая скатерть, простые деревянные ложки, берестяной туесок для соли. Никакой мишуры, никакой елки, украшенной шарами. Праздник для нее – не снаружи, а внутри, в сердце.
Ее отношения с внешним миром сложны, полны внутренних противоречий и являются, пожалуй, самой интересной гранью ее личности. С одной стороны, она вынужденно и с благодарностью принимает помощь, иначе физически было бы невозможно выжить в одиночку в таких условиях в столь преклонном возрасте. Она понимает, что люди, приезжающие к ней, часто движимы искренним желанием помочь. С другой – она всей душой отвергает саму суть, философию этого современного мира. Она не признает церковных реформ патриарха Никона середины XVII века и считает императора Петра I, введшего новое летоисчисление и празднование Нового года в декабре, «антихристом», нарушителем исконных устоев. Для нее календарный Новый год – «бесовский», суетный праздник, не имеющий никакого духовного смысла. Известны случаи, когда она отказывалась брать продукты в упаковках со штрих-кодами, видя в этих черных полосках символическую «печать антихриста». Но при этом она отнюдь не фанатичная, невежественная затворница. Она обладает достаточной внутренней гибкостью и силой ума, чтобы, например, в 2011 году совершить важный духовный шаг – перейти из крайне замкнутого часовенного согласия в более структурированную Русскую православную старообрядческую церковь (РПСЦ), обратившись с письмом к митрополиту Корнилию. Она ведет переписку, дает осмысленные, хотя и короткие, интервью, осознает свою известность и, кажется, смиренно ее принимает как данность. Как же совмещается в одном человеке такая архаичная, почти средневековая картина мира с необходимостью практически ежедневно, хотя бы опосредованно, взаимодействовать с вертолетами, спутниковой связью, солнечными батареями и бизнесменами-миллиардерами? Наверное, ответ кроется в непоколебимой силе ее веры и в практическом, трезвом сибирском характере. Вера задает ей абсолютные, несгибаемые духовные и бытовые ориентиры, а характер, смекалка и врожденная мудрость помогают решать земные, практические задачи выживания, не изменяя этим главным ориентирам по-крупному. Она научилась существовать на границе двух миров, проводя четкую черту между необходимым для жизни и неприемлемым для души.
И вот, наконец, наступает канун Рождества, 6 января 2026 года. Длинный пост подходит к концу. Метель, бушевавшая накануне, за окном окончательно утихла, небо прояснилось, и бесчисленные звезды над спящей тайгой зажглись с неземной, ледяной и ясной яркостью. Какая же из них Вифлеемская? Для нее, с ее острым, привыкшим вглядываться в даль зрением, наверное, все они вместе – и есть свидетельство непостижимого величия и любви Творца к своему творению. Постовая трапеза давно окончена, все хозяйственные хлопоты завершены, дрова занесены, вода принесена. Она моет руки, поправляет платок и зажигает лампаду перед ликами Спасителя, Богородицы и Николая Угодника. Тишина в доме становится особенной, торжественной, наполненной безмолвным ожиданием чуда. Она берет в руки старинную книгу, переплет которой стерся от касаний пальцев нескольких поколений, и начинает читать. Она вспоминает слова из этих книг, читает праздничные тропари тихим, ровным голосом. Вспоминает далекое детство, когда все были живы, и Рождество отмечали всей семьей в тесной, прокопченной, но бесконечно родной избе. Вспоминает отца, его суровое, изборожденное морщинами лицо, озаренное светом лучины во время вечерней молитвы. Ей есть о чем подумать и что вспомнить за восемь десятилетий жизни, большая часть которой прошла в этом добровольном лесном уединении. В ее памяти – и голодные годы, и радость от первой самостоятельно выращенной картофелины, и горечь невосполнимых потерь, и тихое счастье от созерцания таежного рассвета.
Утром наступит долгожданное Рождество. Она отслужит праздничную келейную молитву, возможно, споет древние песнопения, знакомые ей с младенчества. Возможно, если позволит погода и не помешают бураны, к ней кто-то приедет – духовный отец или добровольные помощники из заповедника или поселка с поздравлениями и скромными, но искренними гостинцами: конфетами, яблоками, новой теплой кофтой. Но даже если в этот раз никто не сможет преодолеть снежную преграду, праздник в ее сердце не будет нарушен или отменен. Он состоится внутри нее, в этой благоговейной тишине, под этим бесконечно высоким и ясным сибирским небом. Ее жизнь – это не «таежный тупик», как назвал свою знаменитую книгу Василий Песков, подразумевая тупиковость бегства от прогресса и неизбежность конца такой изоляции. Нет, для самой Агафьи Карповны это сознательно выбранный и последовательно прожитый путь длиною в целую жизнь, путь к себе, к своей вере, к Богу. Это путь не бегства, а, наоборот, приближения к чему-то главному. И Рождество для Агафьи Лыковой – не просто один из двунадесятых праздников. Это ежегодное, глубоко личное подтверждение того, что ее путь, полный немыслимых для горожанина лишений и тягот, имеет высший, вечный смысл. Это тихое, никому не показное торжество духа над слабеющей плотью, веры – над сомнением, постоянства и верности – над суетой и изменчивостью большого мира. И в этом, возможно, заключается главный, немой вопрос и урок ее жизни для всех нас, погруженных в бесконечный, шумящий поток информации, дедлайнов, материальных желаний и быстро меняющихся трендов. Урок простой и одновременно невероятно сложный: умение ждать. Умение молчать и слушать тишину. Умение довольствоваться самым малым и видеть в этом малом – огромную, непреходящую ценность. Так, в раздумьях, молитве и тишине, встречает Рождество Христово в 2026 году Агафья Лыкова – последняя из таежных отшельников, живой символ уходящей навсегда в историю старой, истовой России и, одновременно, вечных, нестареющих христианских истин о смысле бытия.