Последний рабочий день перед праздниками выдался суматошным, и Максим вернулся домой поздно. В прихожей пахло мандаринами и хвоей — Маша наряжала ёлку. Из гостиной доносился смех Полины. Он постоял секунду, слушая этот уютный звук, чувствуя, как спадает городская нервозность. Здесь его крепость.
За ужином он и завёл разговор, который откладывал неделю.
— Маш, насчёт планов на праздники… — начал он, отодвигая тарелку.
Маша посмотрела на него внимательно. Она знала эту интонацию.
— Какие ещё планы? Сидим дома, смотрим «Иронию судьбы», ходим в парк на каток. Как всегда.
— Ну, я тут поговорил с мамой… — Максим почувствовал, как под ложечкой засосало. — И с Ирой.
Лицо Маши стало непроницаемым. Она положила вилку.
— И?
— Они хотят приехать. Встретить Новый год у нас. Мама соскучилась по Полине. Да и Ире с детьми в их двушке тесно, хочется им простора. Всего на пять дней, Маш. Прямо в ночь на тридцать первое и до четвёртого.
Молчание повисло тяжёлым полотном. Полина, почувствовав напряжение, перестала ковырять котлету.
— На пять дней, — без интонации повторила Маша. — Твоя мама, твоя сестра с её санями, двумя детьми и мужем. В нашу трёшку. На пять праздничных дней, которые мы планировали провести втроём.
— Они же родные! — в голосе Максима прозвучала familiar, заученная нота. — Какая разница, где встречать? Зато весело, шумно, по-семейному. Мама поможет по кухне, Ира…
— Поможет? — Маша тихо, но чётко перебила его. — Максим, я прекрасно помню, как они «помогали» в прошлый раз. Твоя мама перемыла всю мою посуду, потому что я, по её мнению, плохо отмываю. А Ира «навела порядок» в моих шкафах. Я потом неделю не могла найти свои вещи.
— Они просто заботятся! — защищался Максим, но уже слабее. Он тоже всё это помнил.
— Я знаю твою родню, — Маша откинулась на спинку стула, её взгляд был усталым. — Они не приезжают в гости. Они захватывают территорию. Для Галины Петровны это шанс показать, кто тут настоящая хозяйка. Для Иры — бесплатный отель с питанием и нянькой впридачу в лице меня. А её дети сломают Полине половину игрушек.
— Они же не со зла! Дети есть дети. Полина тоже должна учиться делиться, — пробормотал Максим, понимая шаткость своего аргумента.
— Учить отдавать свои вещи под нажимом — это не делиться, это ломать волю. Но ладно, — она вдруг выдохнула, потерла виски. — Я не хочу ссоры под Новый год. Пусть приезжают.
Максим оживился.
— Правда? Маш, я знал, что ты…
— Но, — её голос стал ледяным и острым, как хирургический скальпель, — если что… Если они перейдут ту черту, которую я очерчу мысленно… Ты разберёшься. Ты. Не я. Потому что это твои родственники. И твоя ответственность. Договорились?
Он видел в её глазах не злость, а холодную решимость и что-то похожее на предчувствие беды. Он кивнул, почувствовав странный спазм в горле.
— Договорились. Спасибо, родная.
Он обнял её, но Маша оставалась неподатливой, как статуя. Она уже видела, как рушатся её планы на тихие, уютные каникулы с мужем и дочкой. Как её пространство, её маленькая вселенная, которую она так тщательно выстраивала — с душистыми свечами, любимыми книжками на полках и утренним кофе в тишине — вот-вот будет грубо нарушена.
А Максим, обнимая её, думал о том, как всем будет хорошо. Как они докажут, что большая семья — это здорово. Он верил в это. Или очень хотел верить, заглушая тихий голос тревоги, который звучал в такт биению сердца. Голос, который шептал: «Ты совершаешь ошибку».
Но было уже поздно. Машино «ладно» прозвучало как приговор. И приговор этот должен был исполниться через три дня.
Утро первого января пришло к Максиму с тяжёлой головой и ощущением, что за стеной работает отбойный молоток. Он открыл глаза. В квартире стоял гул — топот, визг, громкие переговоры из телевизора, где шёл какой-то мультфильм на максимальной громкости.
Он потянулся к Машиному месту. Простыня была холодной.
Максим накинул халат и вышел в коридор. Картина была сюрреалистичной. Дети Иры, Степа и Артём, носились от гостиной к кухне и обратно, гоняя машинку и крича. На полу в прихожей лежала скомканная новогодняя мишура. Из кухни доносились голоса его матери и Маши. Голос матери был бодрым, властным. Голос Маши — тихим, ровным и каким-то очень далёким.
Максим заглянул в гостиную. Ира, укутанная в плед, смотрела в телефон, её муж Сергей что-то увлечённо жевал, развалившись на диване. Полина сидела в углу на своём игровом коврике, прижимая к груди новую куклу, и смотрела на двоюродных братьев испуганными глазами.
— Пап, они сломали домик для пони, — тихо сказала она, увидев отца.
— Не сломали, наверное, просто разобрали, — неуверенно пробормотал Максим, погладив её по голове. — Поиграйте вместе.
— Не хочу. Они грубые.
Он вздохнул и направился на кухню. Там его встретила картина, от которой сжалось сердце.
Кухня, гордость Маши, её светлое, выверенное до мелочей пространство с бережным ремонтом, который они делали всего полгода назад, было неузнаваемо. На столешнице из светлого дуба, которую Маша протирала специальным средством, теперь красовались жирные круги от чашек и тарелок. В раковине горой лежала немытая посуда — не только новогодняя, но и, видимо, от утреннего завтрака. Шкафчики были открыты. Галина Петровна, его мать, стояла спиной к двери и переставляла банки с крупой на верхней полке.
Маша стояла у окна, спиной к комнате, и смотрела на заснеженный двор. В её прямой, неподвижной спине читалось такое напряжение, что казалось — она вот-вот лопнет, как струна.
— Мама, что ты делаешь? — спросил Максим.
Галина Петровна обернулась. На её лице была широкая, довольная улыбка.
— С добрым утром, сынок! Проснулся наконец. Я тут прибираюсь немного, навожу порядок. У Маши всё так неудобно организовано, ничего не найдёшь. Крупы надо хранить повыше, влажности меньше.
Маша медленно повернулась. Лицо у неё было бледным, почти белым, только на скулах горели два ярких пятна. Она смотрела не на свекровь, а на Максима. Молча. И в этом молчании был целый обвинительный монолог.
— Мама, не надо… Мы сами как-нибудь, — слабо сказал Максим.
— Что «не надо»? Тебе же на работе всё время, а Маша, наверное, устаёт. Я помогу. Я же хозяйка на кухне, мне не сложно.
— Галина Петровна, — голос Маши прозвучал тихо, но так чётко, что свекровь сразу смолкла. — Это моя кухня. Я сама знаю, где что у меня лежит. И как мне удобно.
Наступила пауза. Галина Петровна опустила банку с гречкой, которую держала в руках. Её улыбка стала менее искренней.
— Ну, знаешь, дорогая… В хорошей семье всё общее. Не должно быть твоего-моего. И зачем тебе уставать? Садись, отдохни, посиди с ребятнёй. Я тут сама справлюсь.
— Я не устала, — отрезала Маша. — И я хочу, чтобы на моей кухне был мой порядок. Мой.
Она сделала ударение на последнем слове. Воздух сгустился.
Галина Петровна фыркнула, поставила банку на прежнее место с таким видом, будто делала одолжение.
— Как знаешь. Хочешь сама пахать — пожалуйста. Я только хотела помочь.
Она вышла из кухни, бросив на ходу Максиму: — Сынок, чайник у вас какой-то неудобный, кнопку плохо жать. Прикупите нормальный.
Когда они остались вдвоём, Максим попытался обнять Машу. Она отстранилась.
— Видел? — спросила она, глядя в окно. — Это только начало. «Я — хозяйка на кухне». В моём доме. Ты слышал?
— Она же просто хотела помочь… — начал Максим.
Маша резко повернулась к нему. В её глазах стояли не слёзы, а холодный, колючий лёд.
— Помочь? Она пришла устанавливать свои правила. Она даже не спросила: «Маш, где у тебя крупы?» Она сразу полезла всё переделывать. Потому что моё — неправильное. А её — правильное. Это не помощь, Максим. Это захват.
Она подошла к раковине, взяла в руки губку и с такой силой сжала её, что костяшки пальцев побелели.
— И убери своих племянников от Полины. Они её сейчас съедят. Или сломают ей психику. А ты обещал разобраться. Помнишь?
Она не стала ждать ответа, повернулась к раковине и с отчаянной энергией начала мыть посуду, словно смывая не только жир с тарелок, но и накопившуюся ярость.
Максим постоял, почесал затылок. Из гостиной донёсся громкий смех Иры и возмущённый вопль Полины: «Верни! Это моё!». Он вздрогнул и пошёл на звук, чувствуя, как обещанная идиллия большого семейного праздника трещит по швам с пугающей скоростью. И самое ужасное — он не знал, что с этим делать. Обещал разобраться… Но как? Сказать матери, чтобы она не мыла посуду? Попросить сестру унять детей? Они же обидятся. Они скажут, что он попал под каблук. Лучше немного потерпеть, подумал он. Все же устали с дороги, всё наладится. Обязательно наладится.
День первого января растянулся в бесконечную вереницу мелких уколов. Каждый час приносил новую царапину на лаке терпения Маши. Максим, как мог, пытался быть буфером, но больше походил на тряпку, которой безуспешно пытаются заткнуть протечку в лодке.
Вечером, когда Полина наконец уснула, измотанная шумным днем, а мужчины уставились в телевизор с бокалами, Маша решила укрыться в спальне. Это была её последняя цитадель. Она заперла дверь — не на ключ, просто щёлкнула защёлкой — и прислонилась лбом к прохладному дереву. Тишина. На секунду она закрыла глаза, вдыхая знакомый, родной запах своей комнаты: лёгкие нотки её духов, запах книжной бумаги с полки.
Она хотела просто десять минут побыть одна. Просто молча посидеть на кровати, не слыша чужих голосов, не видя, как в её гостиной развалились чужие люди.
Не успела она сделать и трёх шагов от двери, как защёлка громко щёлкнула, дверь распахнулась, и на пороге появилась Ира. На ней были Машины домашние шерстяные носки — розовые, с помпонами. Маша узнала их мгновенно.
— О, а ты тут! — весело произнесла Ира, без тени смущения входя в комнату и оглядываясь. — Я стучала, наверное, не услышала. У тебя случайно нет крема для рук? У меня свой кончился, а от вашего сухого воздуха кожа просто ужас.
Она говорила громко, будто в просторном зале, а не в спальне, где спит ребёнок. Её взгляд скользнул по комоду, остановился на флаконе с дорогим кремом, который Маше подарила сестра из-за границы.
— Вот, кажется, то что надо! — Ира уже тянулась к нему.
— Ира, — голос Маши прозвучал резко, как хлопок. — Это моя спальня. В неё не заходят без стука. И тем более не заходят, когда дверь закрыта.
Ира замерла с вытянутой рукой, брови поползли вверх в изумлении.
— Ой, простите-простите! Я и не думала, что у вас тут такие строгости. Мы в семье всегда всё пополам — что моё, то твоё. У Серёги с мамой вообще дверь в спальню никогда не закрывается.
— Это не у вас в семье, — тихо, но чётко сказала Маша. — Это у меня в доме. И мои правила.
Она подошла к комоду, взяла другой, почти полный тюбик крема и протянула его Ире.
— Вот. Это хороший крем. Возьмите его себе, пользоваться тут не надо.
Ира взяла тюбик с видом оскорблённой невинности.
— Ну, спасибо, конечно. Какие-то вы, Маш, чёрствые стали. Раньше попроще были.
Она развернулась и вышла, нарочито громко притворив дверь. Маша стояла посреди комнаты, дрожа от бессильной ярости. Она смотрела на ручку двери, на свои носки на ногах Иры, на лёгкий беспорядок, который та внесла своим вторжением. Её цитадель была взята. И даже не штурмом, а просто потому, что захватчики не видели в этих стенах ничего святого, ничего личного.
Она медленно подошла к двери и на этот раз повернула ключ. Звук щелчка прозвучал невероятно громко в тишине комнаты.
Через час, когда Максим осторожно постучал и попросил впустить, она молча открыла. Он вошёл, виновато улыбаясь.
— Ира сказала, ты что-то обиделась… — начал он.
— Максим, она вошла ко мне в спальню без стука. Взяла мой крем без спроса. На ней мои носки, — перечислила Маша без эмоций, глядя куда-то в стену.
— Ну, носки… Может, перепутала? Они же все одинаковые…
— Нет. Они не одинаковые. Это мои носки, которые мне связала моя бабушка. Она их узнала. Она специально их надела. Чтобы показать, что «что моё — то твоё». Или, скорее, что «моё — это тоже её». Где твоё обещание разобраться?
Максим сел на край кровати, опустив голову.
— Что я могу сделать? Сказать сестре: «Верни носки»? Это же смешно. Она действительно не со зла. У них в семье нет таких… границ.
— У нас есть, — холодно ответила Маша. — Или были. Пока сюда не въехали твои родственники и не стёрли их в порошок.
Перед сном разразился ещё один конфликт. Ира, укладывая своих сорванцов на раскладушку в гостиной, заглянула в детскую, где Маша читала Полине сказку.
— Ой, какая у Полины большая и светлая комната! — громко восхитилась Ира. — Знаешь, Маш, я тут подумала. Вам с Максимом, наверное, неудобно, что ребята спят в гостиной, вы телевизор посмотреть не можете. Давайте для удобства мы Степку и Артёма перевезём сюда, к Полине. У них же три кровати! А Полинку — на раскладушку к нам. Дети все вместе, взрослые все вместе. Гениально же?
Маша медленно закрыла книгу. Полина, поняв суть предложения, вцепилась ей в рукав, её глаза округлились от ужаса.
— Нет, Ира, — сказала Маша ровным тоном, в котором, однако, звенела сталь. — Это комната Полины. Её личное пространство. Она будет спать в своей кровати.
На лице Иры отразилось искреннее недоумение, смешанное с обидой.
— Да что ты такое говоришь? Какое ещё личное пространство у ребёнка? Дети должны быть вместе! Играть, веселиться! Ты что, жадина что ли? Жадина-говядина, солёный огурец! — последнее она сказала уже с фальшивой игривостью, но глаза её не улыбались.
— Мама, я не хочу, — прошептала Полина, прячась за Машу.
— Вот видишь? — Ира сделала большое глаза. — Избаловала совсем. Не умеет делиться. Надо приучать.
— Она умеет делиться, — сквозь зубы проговорила Маша, чувствуя, как подступает давно сдерживаемая ярость. — С друзьями. Со своей волей. Но её комната — не предмет для дележа. Вопрос закрыт.
Ира фыркнула и вышла, громко бормоча что-то про «современных изнеженных детей».
Максим, стоявший в дверях и слышавший весь разговор, вошёл и попытался обнять Машу за плечи. Она вздрогнула и отстранилась.
— Ты слышал? — спросила она, не глядя на него. — Она назвала мою дочь жадиной. За то, что та не хочет отдать свою комнату, свою кровать. Ты слышал?
— Она просто предложила… для удобства… — начал Максим.
— Удобства для кого, Максим?! — она наконец повернулась к нему, и в её глазах горел огонь. — Для них? Они уже поделили мою кухню, носят мои вещи, а теперь хотят отобрать у ребёнка его угол? И ты… ты оправдываешь их. Ты обещал разобраться. Где же ты? Где мой муж, который должен защищать свой дом?
Он не нашёлся что ответить. Он видел её боль, видел слёзы на глазах Полины, но мысль о конфликте с матерью и сестрой парализовала его. Он привык уступать, лишь бы сохранить видимость мира.
— Просто потерпим ещё немного, — глухо произнёс он. — Всего три дня. Они уедут, и всё вернётся на круги своя.
Маша посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом. В этом взгляде не было уже ни гнева, ни обиды. Было разочарование. Холодное и бездонное.
— На круги своя, — повторила она без интонации. — Хорошо. Посмотрим.
Она повернулась к Полине, укрыла её одеялом и погасила свет. Она делала всё молча, отрезая его от себя этим молчанием, как будто опуская невидимый, но прочный занавес.
Второе января началось с гробовой тишины, которая была страшнее любого шума. Маша проснулась раньше всех. Она лежала, глядя в потолок, и слушала посторонние звуки в своём доме: храп Сергея за тонкой стенкой гостиной, скрип кровати в детской, где спали дети Иры. Она чувствовала себя не хозяйкой, а узником в собственной крепости, которую методично, по кирпичику, разбирают на части.
Она встала и на цыпочках вышла на кухню. Её взгляд автоматически выхватил новые следы вторжения: крошки на только что вымытом полу, чужую кружку в раковине, каплю варенья на столешнице. Она механически взяла тряпку и начала вытирать, движения её были резкими, отрывистыми. Каждая капля, каждая крошка казались ей личным оскорблением.
К полудню дом снова наполнился гамом. Галина Петровна, взяв на себя роль полевой кухни, громко стучала кастрюлями, комментируя каждый шаг: «И где это Маша соли хранит? А, нашла! Не на том месте, конечно». Ира смотрела сериал, развалившись на диване, её дети, как ураган, пронеслись из комнаты в комнату. Максим пытался как-то организовать пространство, предлагая сходить на каток, но его никто не слушал.
Маша укрылась в спальне с Полиной. Они собирали паззл на ковре, и эти минуты тишины вдвоём были для них глотком свежего воздуха.
— Мама, а когда они уедут? — тихо спросила Полина, осторожно вставляя кусочек неба.
— Скоро, солнышко. Послезавтра.
— А они заберут с собой мою куклу Лизу? Тётя Ира вчера говорила, что она очень красивая, и Степе надо такую же.
У Маши ёкнуло сердце. Кукла Лиза — не просто игрушка. Это фарфоровая кукла в старинном платье, которую собирала по частям ещё её бабушка, а Маше досталась уже целой, как самая драгоценная реликвия детства. Она стояла на высокой полке в стеклянной витрине в гостиной, и Полине разрешалось только смотреть на неё, аккуратно брать в руки под присмотром матери.
— Нет, родная. Лиза — наша семейная память. Её никому не отдают. И не трогают без спроса, — твёрдо сказала Маша, но внутри её сковал лёд страха.
Она не успела ничего предпринять. Час спустя, когда она вышла на кухню за чаем, раздался оглушительный грохот из гостиной, а за ним — восторженный визг Степы и Артёма и резкий, испуганный вскрик Полины.
Маша замерла на месте, а затем бросилась в зал. Сердце бешено колотилось, предвосхищая беду.
Картина, открывшаяся ей, на секунду лишила её дыхания. Дверца стеклянной витрины была распахнута. На паркете, рядом с ножкой стула, лежали тела куклы Лизы. Прекрасное фарфоровое лицо было разбито вдребезги, от него остались только острые осколки, улыбающиеся зловещей, кривой ухмылкой. Тело куклы было отломано от ног, тонкие руки с изящными пальцами откинуты в стороны, как у распятой. Рядом валялся мяч.
Полина стояла рядом, трясясь от беззвучных рыданий, её маленькое лицо было залито слезами. Степа и Артём с любопытством смотрели на результат своей игры.
— Мы просто мячом кидали! — радостно доложил Артём. — Она так здорово упала! Трах!
В этот момент из кухни вышла Ира, донося на себе запах жареного лука.
— Что тут у вас? Опять шум…
Она увидела осколки. Её лицо на миг изобразило что-то вроде сожаления, но оно тут же сменилось привычной снисходительной улыбкой.
— Ой, беда какая! Ну что ж вы, ребятки, натворили!
Она подошла и легонько шлёпнула Степу по затылку, чисто для проформы.
— Маш, прости ты их, ради бога. Они же дети, несознательные! Не со зла. Ну упала и упала. Теперь хоть место освободится на полке. А Полине мы новую куклу купим, ещё лучше! Правда, Серёж? — крикнула она в сторону мужа.
Сергей, не отрываясь от телефона, буркнул:
— Ага. Купим.
Маша не слышала их. Она медленно, как в замедленной съёмке, опустилась на колени перед осколками. Она не плакала. Она бережно, пальцами, которые странно не дрожали, стала собирать черепки фарфора, будто собирала останки самого дорогого существа. Каждый осколок был острее ножа. В голове проносились воспоминания: бабушкины руки, вручающие ей куклу, её же собственный голос, объясняющий Полине историю этой игрушки…
— Это просто вещь, — повторила Ира, видя её молчание. — Не расстраивайся так.
Маша подняла голову. Её глаза, сухие и горящие, встретились с глазами Иры.
— Для тебя — да, — тихо, но с такой чёткостью, что слова повисли в воздухе, будто вырезанные из льда. — Для тебя это просто вещь, которую можно сломать и купить новую. Для меня это — память. Это голос моей бабушки. Это моё детство. Этого уже не купить. Никогда.
Голос её не дрогнул, но в нём была такая бездонная боль, что даже Ира на секунду смутилась.
В дверях появилась Галина Петровна, вытирая руки об фартук.
— Что случилось? А, кукла… Эка беда! Вещь как человек важнее, что ли? Детей надо жалеть, а не идолов этих своих. Бог с ней, с куклой.
Маша встала, держа в сложенных ладонях горсть острых осколков. Она посмотрела на свекровь, на Иру, на безучастного Сергея, на своих испуганных, но не раскаивающихся племянников. Она увидела в дверях Максима. Он стоял, и на его лице было написано смятение, растерянность и та самая предательская слабость, которую она уже узнала.
Она ничего не сказала. Прошла мимо него на кухню, аккуратно высыпала осколки в маленький пакет, завязала его и поставила на свой стол. Этот пакет стал немым укором, памятником всему, что было разрушено.
Вечером, за ужином, который проходил в тягостном молчании, Галина Петровна отпила чаю и, поставив чашку с лёгким стуком, обвела всех взглядом.
— Кстати, о планах. Мы тут с Ирой посовещались. На четвёртого все такие вымотанные, в пробках стоять, толчея… Да и тут у вас хорошо, просторно. Решили мы задержаться ещё на недельку, до выходных. Отдохнуть нормально, с детьми погулять, мне с внучкой своей настоящей пообщаться. Вы же не против?
Вопрос был обращён в пространство, но висел он именно перед Максимом и Машей. В нём не было просьбы. Было уведомление.
Максим поперхнулся. Он посмотрел на мать, на сестру, которые смотрели на него с уверенностью полной победы. Он посмотрел на Машу.
Она сидела совершенно неподвижно. Не дрогнул ни один мускул на её лице. Она смотрела в свою пустую тарелку, словно читала там какую-то важную надпись. Весь кипящий гнев, вся боль, всё отчаяние куда-то ушли, испарились. Осталась лишь пустота. И какая-то окончательная, железная ясность.
Она медленно подняла глаза и встретилась взглядом с мужем. В её взгляде не было больше ни мольбы, ни упрёка. Там было решение. Окончательное и бесповоротное.
Она отодвинула стул, встала. Её движения были плавными, почти механическими.
— Извините, — тихо сказала она голосом, который звучал чуждо и далёко даже для неё самой. — Я устала. Я пойду.
И она вышла из-за стола, не обронив больше ни слова. Её прямая, негнущаяся спина скрылась в коридоре, ведущем в спальню.
Максим сидел, оглушённый двойным ударом: решением матери и этим ледяным, безжизненным спокойствием жены. Он чувствовал, что случилось что-то непоправимое. Что-то сломалось окончательно. Но что именно и как это починить — он не знал. Он только видел перед собой пакет с осколками фарфорового лица, которое больше никогда не улыбнётся. И этот пакет казался ему страшным предзнаменованием.
В спальне было темно, лишь узкая полоса света из-под шторы падала на ковёр. Маша не включала лампу. Она сидела на краю кровати в той же позе, в которой просидела, кажется, целую вечность. Внутри не было ни паники, ни ярости. Была тишина. Та самая страшная, леденящая тишина после битвы, когда все крики уже отгремели, и остаётся только смотреть на пепелище.
Она слышала приглушённые голоса из гостиной: довольный, победный тон Галины Петровны, смешок Иры. Они праздновали. Они чувствовали себя полными хозяевами. Почему бы и нет? Их никто не остановил. Никто даже не попытался.
Мысли текли медленно и чётко, как холодное масло. Каждый эпизод последних дней встал перед её внутренним взором, выстроившись в неумолимую линию обвинения. Кухня. Носки. Комната Полины. Осколки фарфоровой Лизиной улыбки. И этот последний, наглый удар — «решили задержаться». Не спросили. Сообщили.
Она думала о Полине, которая заснула, всхлипывая, в обнимку с плюшевым зайцем — единственным, что пока не пытались у неё отнять. Она думала о своём доме, в который вложила душу. О своей жизни, которую превратили в ад всего за три дня.
И она думала о Максиме. О его виноватых, беспомощных глазах. О его вечном «потерпи», «они не со зла», «это же родные». Он не был плохим человеком. Он был слабым. И его слабость стала соучастием в разрушении всего, что им было дорого.
Дверь приоткрылась. В щель просунулась полоска света из коридора и силуэт Максима. Он вошёл неслышно, как вор.
— Маш… — начал он шёпотом.
— Закрой дверь, — сказала она спокойно. Голос звучал ровно, без интонаций.
Он послушно закрыл. В темноте они были почти невидимы друг для друга.
— Маш, послушай… Насчёт того, что они задерживаются… Я с ними поговорю. Скажу, что у нас планы. Надо как-то…
— Максим, — она перебила его. Её слово повисло в темноте, тяжёлое и окончательное. — Молчи. И слушай.
Он замер, поражённый не содержанием, а тоном. В нём не было истерики, к которой он готовился. Была холодная, железная определённость.
— Я больше не могу. И не буду. Три дня я молчала. Три дня я терпела, пока твоя мать хозяйничает на моей кухне. Пока твоя сера бесцеремонно роется в моих вещах и воспитывает мою дочь. Пока её дети превращают мой дом в полигон и крушат то, что мне дороже многих людей. А ты… Ты просто наблюдал. Ты обещал разобраться. И твоя «разборка» свелась к тому, чтобы уговаривать меня потерпеть ещё немного.
— Но что я мог… — попытался он вставить, но голос его был слабым.
— Всё! — её голос впервые дрогнул, но не от слёз, а от сдержанной мощи. — Ты мог сказать «нет» с самого начала! Ты мог защитить нас! Ты мог встать и сказать: «Мама, Ира, в этом доме правила устанавливает Маша, потому что это её дом так же, как и мой!» Но ты не сказал. Ты выбрал путь наименьшего сопротивления. И принёс нас в жертву твоему спокойствию и их наглости.
Она встала. В полумраке он видел лишь её прямой, негнущийся силуэт.
— Знаешь, что я поняла сегодня, глядя на осколки? Я поняла, что мы для них — не семья. Мы — ресурс. Бесплатная гостиница, столовая и развлечение. И твоё молчание для них — знак согласия. Знак того, что так можно.
Она сделала шаг к нему.
— Я даю тебе последний шанс. Последний. Исполни своё обещание. Разберись. Сейчас.
Она вышла из спальни, оставив его одного в темноте. Он сидел, обхватив голову руками. В ушах стучало: «Исполни обещание». Он должен был выйти и… что? Попросить их уехать? Поднять скандал? Мать будет кричать, Ира плакать… Нет, нужно иначе. Завтра. Завтра утром он спокойно всё объяснит. Да. Так будет лучше.
Он вышел в гостиную, чувствуя себя трусом, и это чувство было таким горьким, таким знакомым. Все были на местах: мать вязала, Ира что-то листала в телефоне, Сергей смотрел телевизор. Они чувствовали себя как дома. И это было невыносимо.
— Мам, Ир… насчёт того, чтобы задержаться… — начал он, садясь в кресло.
— А что насчёт? — Галина Петровна отложила спицы. — Всё же решили.
— Видишь ли, у нас тут… планы были. С Машей и Полиной… — он говорил неуверенно, запинаясь.
— Какие ещё планы? Погулять? Так мы с вами погуляем, всем составом! Веселее будет! — Ира махнула рукой. — Не выдумывай, Макс. Мы же семья. Должны быть вместе в праздники.
Сергей буркнул, не отрываясь от экрана:
— Да нормально всё. Тесно, но тепло.
Максим почувствовал, как последние силы покидают его. Стена их уверенности была непробиваема.
— Ладно, — сдался он. — Ладно… Поговорим завтра.
Он вернулся в спальню. Маша стояла у окна, глядя на тёмную улицу. Она не обернулась.
— Ну что? — спросила она. — Как прошла твоя «разборка»?
— Я… Я начал говорить. Они не поняли. Они думают, что всё в порядке. Давай завтра, с утра, вместе сядем и…
Он не договорил. Маша медленно повернулась. В свете уличного фонаря её лицо казалось вырезанным из мрамора — холодным и прекрасным в своём безразличии.
— Завтра, — повторила она. — Всегда завтра. А сегодня — они снова будут храпеть на моём диване. Завтра твоя мама снова будет мыть мои кружки с таким видом, будто совершает подвиг. А послезавтра они «решат» остаться ещё на месяц.
Она сделала шаг вперёд. Её голос стал тише, но от этого каждое слово врезалось в сознание, как гвоздь.
— Всё кончено, Максим. Игра в большую счастливую семью закончилась. Ты не смог. Или не захотел. Теперь будет по-моему.
Она прошла мимо него, открыла дверь спальни и вышла в освещённый коридор. Она шла медленно, с королевским, ледяным спокойствием. Шла в гостиную, где сидели его родные.
Максим, охваченный ужасным предчувствием, поплёлся за ней.
Маша остановилась на пороге гостиной. Все обернулись на неё. Ира улыбнулась.
— О, Маша вышла! Чай будешь?
Маша проигнорировала её. Она смотрела прямо на Максима, который стоял позади неё, бледный, с перекошенным лицом. Она произнесла это. Чётко, громко, без дрожи, так, чтобы слышали все.
— Максим. Собирай сумки. Вместе с роднёй. И чтобы вечером вас здесь не было.
В гостиной повисла абсолютная, оглушительная тишина. Даже телевизор, казалось, на секунду притих. На лицах застыли маски полного непонимания.
Первой опомнилась Галина Петровна. Она вскинула голову, и её глаза сузились до щелочек.
— Что?! Что ты сказала? Повтори!
Маша перевела на неё свой холодный взгляд.
— Вы всё слышали. Вечером вас здесь не должно быть. Вы уезжаете. Сегодня.
Разразился взрыв.
— Да как ты смеешь! — взвизгнула Ира, вскакивая с дивана. — Это же дом моего брата! Ты кто такая, чтобы нас выгонять?!
— Я — жена твоего брата, — ровно ответила Маша. — И это мой дом так же, как и его. А точнее, это наша с ним квартира. Ипотека оформлена на нас двоих. А первоначальный взнос давали мои родители. Юридически я имею полное право не пускать сюда кого угодно. И право попросить уйти тех, кто мне мешает. Что я и делаю.
— Сынок! — Галина Петровна встала, вся дрожа от негодования, и устремила на Максима взгляд, полный ярости и требования. — Немедленно поставь эту грубую женщину на место! Скажи ей, что она никого не имеет права выгонять! Я твоя мать! Или ты совсем под каблуком залез?
Все взгляды устремились на Максима. Он стоял, как парализованный. В его голове гудело. С одной стороны — кричащая мать, рыдающая сестра, шокированный зять. С другой — Маша. Его Маша. Которая никогда так не выглядела. Которая была похожа на неприступную крепость, которую он сам же и предал.
Он видел её глаза. В них не было надежды. В них был приговор.
— Мама… Ира… — его голос сорвался в шепот. — Может, действительно… вам стоит…
— Что?! — рёв Галины Петровны перекрыл все звуки. — Ты выбираешь её?! Выбираешь эту ведьму вместо родной матери, которая жизнь за тебя отдала?! Да я тебя на порог не пущу больше никогда! Понял? Никогда!
Но её крики уже не имели над ним прежней власти. Потому что за спиной у него стояла его настоящая семья. Его жена и его дочь. И он понимал, что если сейчас не сделает выбор, то потеряет их навсегда.
Маша не ждала его ответа. Она сказала то, что должна была сказать. Она взвалила груз решения на него, как и договаривались. Теперь всё зависело от него. Она посмотрела на него в последний раз, развернулась и пошла обратно в спальню, чтобы утешить проснувшуюся от криков Полину. Её работа здесь была закончена.
Она оставила его одного в эпицентре семейного ада, который он сам и создал. Теперь ему предстояло в нём разбираться. Или утонуть.
Гул, оставшийся после ухода Маши, казалось, всё ещё висел в воздухе, смешавшись с тяжёлым дыханием Галины Петровны и всхлипываниями Иры. Максим стоял посреди гостиной, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Он был эпицентром этого внезапно обрушившегося ада.
— Ну что, сынок?! — Галина Петровна подошла к нему вплотную, её лицо, искажённое гневом, было страшным. — Что ты на это скажешь? Или ты уже и говорить разучился? Твоя жена выгоняет твою мать на улицу в январе! И ты молчишь! Ты что, тряпка? Тряпка безвольная!
Каждое слово било точно в цель, в самое больное, в то место, где жило его детское желание угодить, его страх перед материнским гневом. Он физически почувствовал знакомый позыв сжаться, извиниться, найти компромисс.
— Мам, успокойся… — начал он автоматически.
— Не «мам»! — она ударила себя в грудь кулаком. — Я для тебя больше не мама после этого! Мать так не поступают! И дети так с матерями не поступают! Она тебе всю жизнь испортила, эту стерву! Раньше ты был сыном, а теперь — прислужник!
Ира, утирая слёзы, которые выглядели неестественно, подхватила:
— Да, Макс, как ты мог допустить такое? Мы же родные! Мы приехали к тебе с любовью, с детьми! А она… она просто ненавидит нас! Завидует, что у нас семья дружная! И ты ей подыгрываешь!
Сергей, наконец оторвавшись от телефона, добавил своё:
— Мужик, да ты вообще не мужик. Баба тебе указ, а ты рот раскрыл. Позор.
Этот последний упрёк, прозвучавший грубо и плоско, словно щёлкнул по лбу. Вдруг, сквозь гул в ушах и привычный страх, в сознании Максима что-то переключилось. Он увидел их всех не как родных, а как группу людей, которые осаждают его крепость. Мать — главный осадный таран, ломающий ворота его воли. Сестра — лучник, что со стороны бьёт по слабым местам, по его чувству вины. Зять — простой пехотинец, наносящий тупые, но унизительные удары.
А за стенами крепости — Маша и Полина. Те, кого он должен защищать. И он вместо этого открыл ворота осаждающим сам.
Перед его глазами поплыли картинки, не из сегодняшнего дня, а из далёкого прошлого. Как мама в детстве решала, с кем ему дружить, потому что «эта девочка из плохой семьи». Как она приходила к нему в институт и выясняла отношения с преподавателем, поставившим ему тройку. Как Ира всегда брала его вещи без спроса, а когда он возмущался, говорила: «Я же твоя сестра, что ты жадина?». Они всегда знали, как им удобно. И никогда не спрашивали, удобно ли ему.
И тогда он увидел другую картинку. Машу, сидящую на кухне в первую ночь после приезда родни. Её усталую, покорную спину. Он дал ей слово. Слово защитить. И предал.
Голос матери продолжал сверлить его сознание:
— Она тобой вертит, как хочет! Она отрывает тебя от семьи! Это же она всё подстроила! Она невзлюбила нас с самого начала!
— Хватит.
Слово вырвалось у Максима негромко, но оно прозвучало с такой неожиданной твёрдостью, что Галина Петровна на миг замолчала, раскрыв рот.
— Хватит, мама, — повторил он, и голос его окреп. Он поднял голову и посмотрел ей прямо в глаза. Впервые за много-много лет. — Это не она подстроила. Это вы. Вы всё подстроили.
— Что?! — взвизгнула она.
— Вы приехали не в гости. Вы приехали захватывать. С первого дня. Ты, мама, полезла на мою кухню устанавливать свои порядки. Ты, Ира, позволила детям безнаказанно громить наш дом, а сама ходила, как по отелю, и брала что вздумается. А когда Маша попыталась остановить это, вы объявили её злой, чёрствой, жадиной. Потому что для вас норма — это бесцеремонность. А для нас — уважение.
— Какое ещё уважение?! Я твоя мать! — закричала Галина Петровна, но в её крике появилась трещина, нотка паники. Сын смотрел на неё не виноватыми глазами ребёнка, а усталыми, взрослыми глазами мужчины.
— Да, ты моя мать, — сказал Максим. — И я буду заботиться о тебе, когда придёт время. Я не сдам тебя в дом престарелых, как ты любишь пугать. Но это не даёт тебе права топтать мою жизнь. Мою семью. Ты перешла все границы. И ты это знаешь.
Он перевёл взгляд на Иру.
— А ты, сестра, всегда считала, что мне всё должны. Что моё — это твоё. Но это не так. Этот дом — не твой. И жизнь в нём — не твоя. И ваше решение «задержаться» было последней каплей. Вы не спрашивали. Вы сообщали. Как будто мы ваши вассалы.
Ира попыталась наступать:
— Мы хотели как лучше! Мы хотели быть вместе!
— Вы хотели как лучше для себя! — резко оборвал он. — Для вас удобно. Для Маши, для Полины, для меня — это кошмар. И я, как последний слепец, этого не видел. Пока Маша не открыла мне глаза. Жестоко, но открыла.
Он глубоко вдохнул, собираясь с силами для самого главного.
— Маша была права во всём. И она сказала то, что должна была сказать. А теперь я скажу то, что должен сказать я, как муж и как хозяин этого дома.
Он выпрямился во весь рост.
— Вы уезжаете. Сегодня. Вечером вас здесь не должно быть. Я помогу вам собрать вещи и вызову такси до вокзала. Билеты, если надо, куплю в электронном виде. Сейчас.
Наступила секунда ошеломляющей тишины. А потом грянул шквал.
— Я никуда не поеду! — завопила Галина Петровна, падая в кресло с драматическим видом. — У меня давление! У меня ноги не идут! Ты хочешь убить родную мать!
— Мам, не надо спектаклей. Если давление — вызовем скорую. Они тебя отвезут в больницу, это даже быстрее.
— Да как ты смеешь! — Ира бросилась к нему, словно хотела бить, но он просто отстранился. — Ты нас предаёшь! Из-за какой-то… Мы тебе этого не простим! Никогда!
— Мне уже всё равно, — тихо сказал Максим. И это была правда. Страх, чувство вины, желание угодить — всё это куда-то испарилось, оставив после себя пустоту и странное, холодное спокойствие. — Вы собираете вещи. Сейчас. Или я сам начну их складывать.
— А мы прописаны у тебя! — вдруг выпалила Ира, как последний козырь. — В этой квартире! Ты нас не выгонишь! Мы имеем право здесь жить!
Максим медленно повернулся к ней. В его глазах вспыхнула какая-то новая, чужая твёрдость.
— Прописка, Ира, не даёт права собственности. Она даёт право регистрации по месту жительства. И если человек, имеющий право собственности на жилплощадь — то есть я и Маша, — считает, что зарегистрированные лица делают его жизнь невыносимой, он имеет полное право через суд потребовать их выписки в принудительном порядке. Ты хочешь суда? Хочешь, чтобы мы подали в суд на тебя, Сергея и детей, чтобы вас выписали? Со всеми последствиями? Я готов. У меня сил хватит.
Он не кричал. Он говорил тихо и чётко, и от этого его слова звучали страшнее любого крика. Ира отшатнулась, будто её ударили. Она не ожидала такой юридической конкретики. Она рассчитывала на истерику, на слёзы, на уговоры.
Сергей, наконец, поднялся с дивана.
— Всё, я понял. Здесь нас больше не уважают. Ира, дети, собираемся. Поедем домой. Надоело тут в гостях сидеть, как нищие.
Это была его попытка сохранить лицо, но она прозвучала жалко. Главный таран был сломан. Крепость не пала. Она наконец-то дала отпор.
Галина Петровна смотрела на сына в полном молчании. В её глазах бушевала буря: ярость, обида, неверие и какой-то новый, незнакомый страх — страх потерять его навсегда. Она вдруг поняла, что её маленький мальчик, которым она вертела, исчез. Перед ней стоял мужчина, который сделал выбор. И выбор этот был не в её пользу.
Она ничего не сказала. Она медленно поднялась и, гордо выпрямив спину, хотя губы её тряслись, пошла в комнату к детям собирать вещи. Её молчание было страшнее всех криков. Это было молчание окончательного поражения.
Максим стоял один посреди опустевшей гостиной. Тело его дрожало от выброса адреналина, но внутри была пустота. Он чувствовал себя одновременно палачом и освобождённым узником. Он совершил самое трудное в своей жизни. Он выбрал. И теперь ему предстояло жить с этим выбором и разгребать руины, которые остались после бури. Первый шаг был сделан. Нужно было сделать следующий — пойти к Маше. Но сил не было. Он опустился в кресло, закрыл лицо руками и сидел так, не двигаясь, слушая, как в соседней комнате зло шуршат пакетами и тихо, уже без пафоса, плачет его сестра.
Тишина, наступившая после криков, была звенящей и тяжёлой. Максим сидел в кресле, не в силах пошевелиться. В ушах стоял гул, а в груди — странная, холодная пустота после принятого решения. Он слышал шорохи, приглушённые шаги, звяканье посуды из кухни. Родня собиралась. Без обычного грохота, без команд. Теперь они двигались по его квартире, как мародёры после проигранного сражения, торопливо хватая своё.
Первой из комнаты детей вышла Ира. Её лицо было заплаканным и злым. Она несла нагруженный пакет.
— Макс, — голос её был сиплым от слёз, но в нём пробивалась привычная требовательность. — Нам надо упаковать подарки, которые мы привезли. И те, что ты нам подарил. Они в шкафу в прихожей.
Он поднял на неё глаза. Усталые, безразличные.
— Бери что хочешь, Ира. Мне всё равно.
— И машину? — вставил из дверного проёма Сергей. — Ты же обещал отвезти нас на вокзал на своей. Или теперь и от этого отказываешься?
— Я вызову такси. Большое, на всех. И оплачу его. Сейчас, — Максим потянулся за телефоном на столе.
— Нет! — резко сказала Ира. — Мы поедем на твоей. Это же семейный автомобиль! Или она тебе тоже запретила нас возить?
Это был последний, мелкий укол. Максим вздохнул. Спор из-за машины казался таким ничтожным после всего, что случилось.
— Хорошо. Отвезу. Но только до вокзала.
Галина Петровна вышла из спальни, где жила с Полиной. Она несла свой чемодан, который Максим привёз из машины три дня назад. Она поставила его у двери с таким видом, будто это гроб с её иллюзиями. Она не смотрела на сына.
— Мама, — тихо сказал Максим. — Давай я помогу.
— Не надо, — её голос был ледяным и отстранённым. — Я сама. Я всегда всё сама. И всегда буду. Раз уж чужие люди в доме оказались важнее родной матери.
Он вздрогнул, но промолчал. Спорить уже не было смысла. Эта фраза была для неё щитом, за которым она прятала своё унижение.
Сборы заняли около часа. За это время Маша не выходила из спальни. Максим слышал за дверью её тихий голос, успокаивающий Полину. Он представлял, как они сидят там, в своей последней крепости, и ждут, когда же, наконец, война закончится.
Когда вещи были вынесены в прихожую и образовали унылую кучу, Галина Петровна надела пальто и повернулась к Максиму. Она смотрела не на него, а куда-то мимо.
— Я хочу поговорить с невесткой. Перед отъездом.
— Мама, нет, — сразу сказал Максим, чувствуя новую волну опасности. — Не надо.
— Я не с тобой разговариваю! — вспыхнула она. — Я с ней! Или я уже даже права на последнее слово не имею? Она выгоняет меня, пусть хоть в лицо посмотрит!
Дверь в спальню тихо открылась. В проёме стояла Маша. Она была бледна, но совершенно спокойна. На ней был домашний халат, волосы собраны в хвост. Она выглядела уставшей, но в её осанке не было и тени прежней сломленности.
— Я здесь, Галина Петровна, — тихо сказала она. — Говорите.
Свекровь сделала шаг вперёд. В её глазах горела обида, смешанная с ненавистью.
— Довольна? Разрушила семью? Отгородила сына от матери? Теперь у тебя будет он весь, как кукла, будет выполнять все твои прихоти! Ты этого хотела? Хотела, чтобы мы все перед тобой рассыпались в ногах?
Маша слушала её, не перебивая, не меняя выражения лица.
— Вы ошибаетесь, — когда Галина Петровна закончила, Маша сказала очень тихо, но чётко. — Я не хотела разрушать семью. Я хотела защитить свою. Ту, которую мы с Максимом создали. Ту, в которой должны быть уважение и границы. Вы пришли и начали эти границы топтать. А когда я попыталась их отстоять, вы объявили меня врагом. Потому что для вас семья — это когда все пляшут под вашу дудку.
— Какие ещё границы?! Я его мать! — Галина Петровна снова ударила себя в грудь.
— А я — его жена, — парировала Маша, и в её голосе впервые прозвучала сталь. — И мать его ребёнка. И у нас с ним есть своя жизнь. В которую вы вломились, как в завоеванную страну. Вы даже не попытались быть гостями. Вы сразу стали хозяйками. И это — ваша ошибка. Не моя.
— Мы хотели помочь! Быть ближе!
— Вы хотели контролировать. И когда вы поняли, что не можете — взбесились. Всё, что было дальше — с куклой, с решением задержаться — это была месть. Месть за то, что я не склонила голову. Ну что ж. Вы получили ответ.
Ира, стоявшая за спиной матери, завопила:
— Ты просто ненавидишь нас! Завидуешь!
Маша медленно перевела на неё взгляд.
— Нет, Ира. Я вам не завидую. Мне вас жаль. Потому что вы так и не поняли, в чём были не правы. И, наверное, никогда не поймёте. Вы уедете, и будете рассказывать всем, какая я стерва, а Максим — подкаблучник. И вам будет от этого легче. Но правда от этого не изменится.
Она сделала паузу и посмотрела на всех собравшихся в прихожей — на разгневанную свекровь, на плачущую сестру, на мрачного зятя, на испуганных детей, которые жались к ногам родителей.
— Я не желаю вам зла. Искренне. Я просто хочу, чтобы вы ушли. И больше никогда не приезжали. Потому что мой дом больше не ваша гостиница. И моя семья — не ваша собственность. Всё.
Она повернулась и снова вошла в спальню, мягко закрыв за собой дверь. Она сказала всё, что хотела. Без криков, без оскорблений. Просто констатация фактов.
В прихожей воцарилась гнетущая тишина. Даже Галина Петровна, казалось, лишилась дара речи. Последние слова Маши, сказанные с такой ледяной убеждённостью, обезоружили её больше, чем любые истерики.
— Ну что… — сдавленно произнёс Сергей, подхватывая чемодан. — Поехали, что ли.
Максим молча взял ключи от машины. Он помог донести вещи до лифта, потом до багажника. Всё делалось в молчании. Дети притихли, чувствуя напряжение взрослых.
Поездка до вокзала заняла двадцать минут. Эти двадцать минут были самыми долгими в жизни Максима. В салоне пахло чужим парфюмом и напряжением. Никто не произнёс ни слова.
У вокзала он помог выгрузить багаж.
— Билеты на ближайший поезд есть в электронном виде, — сказал он, глядя куда-то в сторону. — Я отправил их тебе, Ира, в мессенджер.
Ира молча кивнула, уставившись в телефон.
Галина Петровна стояла, сжав сумочку в руках. Она смотрела на сына, и в её глазах уже не было ярости. Там была какая-то пустота и горькое, старческое понимание того, что что-то сломалось навсегда.
— Прощай, сынок, — сказала она глухо. — Звонить не надо. Пока не одумаешься.
Она развернулась и пошла к стеклянным дверям вокзала, не оглядываясь. Её фигура, всегда такая уверенная, казалась вдруг ссутулившейся и маленькой.
Ира, ведя за руки детей, бросила на него последний взгляд, полный упрёка, и пошла за матерью. Сергей что-то пробормотал себе под нос, подхватил чемоданы.
Максим стоял у машины и смотрел, как они растворяются в потоке людей. Он ждал, что почувствует облегчение, боль, вину. Он не чувствовал ничего. Только огромную, всепоглощающую усталость.
Он сел в машину, закрыл глаза и положил голову на руль. Снаружи гудел вечерний город, горели фонари, шла своя, чужая жизнь. А он сидел в тишине салона и понимал, что битва окончена. Поле осталось за ним. Но оно было усеяно таким количеством осколков, что он не знал, с чего начать уборку. И будет ли у него вообще на это сил.
Он завёл двигатель и медленно поехал домой. Туда, где его ждали молчание и последствия его выбора. И женщина, которую он, наконец, выбрал, но которой, возможно, нанёс раны, не менее глубокие, чем своей матери.
Обратная дорога из аэропорта казалась Максиму путешествием по другому городу. Тот же маршрут, те же огни, но всё воспринималось будто сквозь толстое, глухое стекло. Звуки доносились приглушённо, краски потускнели. В голове стоял не гул, а ватная, беззвучная пустота, в которой лишь изредка всплывали обрывки фраз: «Я твоя мать!», «Ты нас предаёшь!», «Вечером вас здесь не должно быть».
Он загнал машину на парковочное место и несколько минут просто сидел, глядя на тёмные окна своей квартиры на третьем этаже. В спальне горел свет — тусклый, желтоватый. Маша не спала. Он боялся этого света. Боялся того, что ждёт его за дверью.
Подъезд встретил его знакомым запахом — чистящего средства, пыли и ещё чего-то неуловимого, что всегда пахнет домом. Сегодня этот запах казался чужим. Он медленно поднялся по лестнице, не решаясь вставить ключ в замок. А вдруг дверь заперта? А вдруг она не впустит?
Но дверь открылась. Она не была заперта.
Он вошёл в прихожую. В темноте высилась знакомая вешалка, стояли их с Машиными тапочками. Но воздух был другим. Он был тяжёлым, неподвижным, будто вымершим после битвы. И тишина. Та самая, звенящая, абсолютная тишина, которой ему так не хватало последние дни и которая теперь давила на уши.
В гостиной царил хаос. На диване скомканные пледы, на столе — пустые чашки, забытая пачка печенья, следы от влажных кружек на дереве. На полу возле витрины, пустой и зияющей, всё ещё валялись два-три мелких осколка фарфора, которые не заметили при уборке. Они блестели в темноте, как осколки льда.
Максим автоматически нагнулся, собрал их в ладонь, острое ребро одного черепка больно кольнуло в палец. Он не вскрикнул. Эта физическая боль была почти приятной — она возвращала в реальность. Он положил осколки на стол рядом с тем самым маленьким пакетиком, который завязала Маша. Теперь их стало больше.
С кухни доносился слабый свет. Он сделал несколько шагов и замер в дверном проёме.
Маша сидела за кухонным столом. Перед ней стояла кружка с чаем, уже, видимо, холодным. Она сидела не двигаясь, уставившись в одну точку на столешнице. На её лице не было ни гнева, ни слёз, ни упрёка. Была лишь глубокая, непробиваемая усталость. Та усталость, что наступает не после тяжёлой работы, а после долгой, изматывающей войны.
Она услышала его шаги и медленно подняла глаза. Их взгляды встретились. Никто из них не сказал ни слова. Не было «здравствуй», не было «как дела». Слова кончились. Остались только глаза и эта вселенская усталость.
Максим вошёл на кухню.Она наполняла раковину горячей водой, нашёл под ней губку и средство для мытья посуды. И начал мыть. Чашку за чашкой, тарелку за тарелкой. Сосредоточенно, тщательно, как делал это иногда по выходным, когда хотел помочь. Горячая вода обжигала пальцы, пар застилал глаза. Он мыл не просто посуду. Он смывал следы вторжения, смывал память о чужих руках на их вещах, смывал свой собственный стыд.
Маша молча наблюдала за ним. Она не предложила помочь. Не сказала «оставь». Она просто смотрела.
Когда раковина опустела, а посуда аккуратно стояла на сушилке, Максим вытер руки. Он подошёл к столу и сел напротив жены. Между ними лежала целая вселенная из пережитого кошмара, и ни один мост не казался достаточно прочным, чтобы перекинуть его через эту пропасть.
Он смотрел на её руки, сжатые вокруг кружки. На тонкую золотую цепочку на запястье, которую он подарил ей на годовщину. На её неподвижное лицо.
— Уехали, — наконец произнёс он. Слово прозвучало хрипло и неуклюже, как камень, упавший в тихий пруд.
Маша кивнула. Один раз. Медленно.
— Полина? — спросил он.
— Уснула. Плакала долго. Спрашивала, вернутся ли эти мальчики и не отнимут ли у неё зайца. Потом просто вырубилась от усталости.
Он сглотнул ком в горле. Его дочь, его маленькая девочка, спрашивала, не отнимут ли у неё игрушку. В своём собственном доме.
— Маш… — начал он, и голос его снова предательски задрожал. — Я… Я не знаю, что сказать.
— И не говори, — тихо ответила она. — Пока не говори.
Она отодвинула кружку и встала. Подошла к окну, обняла себя за плечи, будто ей было холодно.
— Сегодня ты сделал то, что должен был сделать давно. Ты выбрал. Это было… жестоко. Для всех. И для тебя в первую очередь. Я видела твоё лицо. — Она говорила ровно, без оценок, просто констатируя факты. — Но если бы ты не сделал этого сегодня, завтра мне пришлось бы выбирать за нас обоих. И мой выбор был бы другим. И бесповоротным.
Он понял, что она имела в виду. Развод. Окончательный разрыв. Холодный ужас сковал ему сердце при этой мысли. Он едва не потерял её. Не из-за чужого злого умысла, а из-за своей собственной слабости.
— Прости меня, — вырвалось у него. Слова были шёпотом, полным искренней, животной муки. — Прости за всё. За то, что привёз их. За то, что не остановил сразу. За то, что заставил тешь пройти через этот ад.
Маша обернулась. В её глазах, наконец, появилось что-то живое — не радость, не прощение, а тяжёлая, взрослая печаль.
— Мне тоже страшно, Максим, — призналась она так же тихо. — Мне страшно от того, что произошло. От той злобы, которую я в себе сегодня обнаружила. От той решимости, с которой была готова сжечь все мосты. И мне страшно за нас. Потому что после такого… после такого не оправляются за один день.
Она подошла к столу, взяла в руки тот самый пакетик с осколками, потрогала его пальцами.
— Фарфор склеить можно. Да, будут шрамы, но будет целым. А вот доверие… — она посмотрела на него, — доверие — это не фарфор. Его сложнее склеить. Нам придётся собирать его по крупицам. Очень долго.
Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Она не простила его. Она просто констатировала факт. И в этой честности была их единственная надежда.
— Что мы будем делать? — спросил он, и в его голосе звучала потерянность ребёнка.
— Сейчас? — Маша вздохнула и поставила пакет на место. — Сейчас мы пойдём спать. Завтра… завтра утром мы уберём этот бардак. Все вместе. Выбросим мусор, пропылесосим, протрём все поверхности. Возьмём Полину, сходим в парк, покормим уток. Будем жить. Просто жить. Один день за другим.
Она сделала паузу и добавила уже почти шёпотом, больше для себя:
— А послезавтра… послезавтра мы купим новый замок на дверь. С ключами, которые ни у кого больше нет.
Она погасила свет на кухне и прошла мимо него в сторону спальни. На пороге остановилась, не оборачиваясь.
— Иди. Ты еле на ногах стоишь.
Он послушно пошёл за ней. Они легли в кровать, каждый на свой край, разделённые необъятным пространством пережитого. Не касаясь друг друга. Максим лежал на спине и смотрел в темноту, слушая её ровное, но слишком бодрствующее дыхание.
— Маша? — прошептал он через долгие минуты.
— М?
— Спасибо. Что осталась.
В ответ он услышал лишь сдавленный вздох и тихий шорох подушки. Потом её голос, уже сонный и размытый:
— Я осталась не для тебя. Я осталась для нас. Для неё. Теперь спи.
Он закрыл глаза. Вокруг была та самая, желанная тишина. Но она была куплена слишком дорогой ценой. И он знал, что эта тишина теперь будет другим — не безмятежной, а хрупкой. Такой, которую нужно беречь каждый день. Словно тонкий, только что склеенный фарфор, который уже никогда не будет прежним, но может, если очень аккуратно, простоять ещё долго.
За окном медленно повалил снег, застилая следы на дороге, по которой сегодня уехали его родные. Он падал бесшумно, укутывая город, смывая грязь, превращая всё в чистое, холодное, безразличное полотно. Ночь впитывала в себя гнев, слёзы и крики, оставляя после себя только усталость и тихий, едва уловимый шанс начать всё сначала. С чистого, пусть и очень испачканного, листа.