В квартире пахло, как в аптечном складе, в который ударила молния. Густой, вязкий запах корвалола, валерьяны и старых пыльных штор.
В спальне царил полумрак. Шторы были плотно задернуты, горел лишь ночник.
На огромной кровати, обложенная подушками, лежала Валентина Захаровна. Её лицо было бледным (пудра), губы сухими, а рука бессильно свисала с края кровати.
— Сереженька... — прошелестела она. Голос был тихим, как шорох сухой листвы. — Сережа, ты здесь?
— Здесь, мамочка, здесь! — Сергей, пятидесятилетний мужчина с уставшим лицом, кинулся к кровати и схватил мать за руку. — Что? Воды? Врача?
— Не надо врача... — бабушка закатила глаза. — Врачи тут бессильны. Я чувствую... ангелы уже близко. Крыльями шуршат.
Лена, стоящая в дверях, скептически хмыкнула. Ей показалось, что «ангелы» шуршат фантиками от конфет под подушкой.
— Сынок, — продолжила Валентина Захаровна. — У меня к тебе одна просьба. Последняя.
— Всё что угодно, мама!
— Спина так болит... Ломит, сил нет. Я хочу уйти без боли. Я видела в рекламе... кресло. Массажное. Японское. Оно как руки... как теплые руки...
— Конечно! Купим! Сколько оно стоит?
— Трисита восемьдесят тысяч... — выдохнула умирающая. — Но разве деньги важны, когда мать на краю могилы?
Сергей побледнел.
— Трисита восемьдесят? Мам, у нас нет...
— Ох... — Валентина Захаровна схватилась за сердце. — Ну ладно. Значит, буду мучиться. Значит, умру в агонии. Прости, что попросила. Я же понимаю, деньги важнее матери...
Её дыхание стало прерывистым.
— Я возьму кредит! — выкрикнул Сергей. — Завтра же! Мама, не волнуйся! Будет тебе кресло!
Лена вышла из комнаты, плотно прикрыв дверь. На кухне сидела её мама, Ира, и беззвучно плакала над калькулятором.
— Папа с ума сошел, — сказала Лена. — Мам, какое кресло? У неё остеохондроз, как у всех в семьдесят лет. Врачи сказали — здорова, хоть в космос.
— Лена, тише, — испуганно шепнула мать. — А вдруг правда? Вдруг она чувствует? Папа себе не простит, если она умрет, а он ей отказал.
Кресло «Ямагучи» заняло половину гостиной. Оно было черным, кожаным и похожим на трон Дарта Вейдера.
Валентина Захаровна «ожила» ровно на две недели. Она сидела в кресле, жужжала моторчиками и милостиво позволяла подавать себе чай.
Но потом эффект новизны прошел.
Умирание вернулось по расписанию — в пятницу вечером, когда Сергей и Ира собирались на дачу.
— Ох, дети... Поезжайте, конечно, — слабым голосом сказала бабушка, лежа пластом. — Оставьте меня одну. Если умру — ключ под ковриком, чтобы дверь не ломать.
Конечно, никто никуда не поехал.
А через месяц появилось новое «последнее желание».
— Сережа, — сказала бабушка, глядя в потолок. — Я хочу умереть в красоте. Этот потолок... он давит на меня. Он серый, как моя жизнь. Я хочу, чтобы тут был ремонт. Венецианская штукатурка. И шторы бархатные, цвета бордо. Как в театре. Я же мечтала быть актрисой... Дай мне хоть умереть как актрисе.
— Мама, какой ремонт? — взвыл Сергей. — Мы еще за кресло платим!
— Значит, не судьба... — слеза (настоящая, Лена даже восхитилась) скатилась по морщинистой щеке. — Похороните меня в этом сарае. Пусть люди скажут, что сын пожалел матери ведро краски.
Сергей продал гараж.
Ремонт делали два месяца. Валентина Захаровна руководила рабочими с одра болезни.
— Не тот оттенок! — кричала она умирающим голосом. — Я сказала «пепел розы», а вы мне «дохлую мышь» намазали! Переделывайте!
Лена смотрела на это и понимала: бабушка всех их переживет.
Она пыталась поговорить с отцом.
— Пап, это манипуляция. Она здорова.
— Лена! Как тебе не стыдно! Мать старая. Она боится. Мы должны скрасить её последние дни.
«Последние дни» длились уже полгода.
Семья была в долгах, без гаража, без выходных и без нервов.
Ира постарела лет на десять. Она готовила свекрови диетическое пюре, перетирала супчики, бегала в аптеку за дорогими БАДами.
Разоблачение произошло случайно.
Лена забыла у родителей ключи от своей машины. Вернулась через час. Дверь открыла своим ключом тихо, чтобы не разбудить «больную».
Из гостиной доносилась музыка. Бодрая, ритмичная. Кажется, Лепс.
Лена заглянула в приоткрытую дверь.
Глаза её полезли на лоб.
Валентина Захаровна, «умирающая лебедь», стояла посреди комнаты в новом шелковом халате. В одной руке у неё был бутерброд с толстым куском сервелата (который ей строго запрещен из-за «больного желудка»), в другой — бокал красного вина.
И она танцевала.
Она делала такие па бедрами, которым позавидовала бы Шакира.
— Только рюмка водки на столе! — подпевала бабушка, откусывая колбасу.
Лена достала телефон и включила видеозапись.
— Браво! — громко сказала она, когда песня кончилась.
Бабушка подпрыгнула (очень резво) и поперхнулась колбасой.
— Лена?! Ты... ты почему не стучишь?!
— Я стучала, бабуль. Но музыка громкая. Тебе же нельзя колбасу? И танцевать? У тебя же спина?
— Это... это терапия! — нашлась Валентина Захаровна, пряча бутерброд за спину. — Доктор сказал — клин клином вышибают. Я через боль! Превозмогая муки! Чтобы отца не расстраивать, разрабатываю позвоночник!
— А вино? Тоже для позвоночника?
— Для сосудов! Расширяет! Ой, всё, мне плохо... Сердце!
Она картинно осела на диван.
— Не старайся, я сняла видео, — сказала Лена. — Папа увидит.
— Только попробуй! — бабушка мгновенно перестала умирать. Глаза её сузились. — Покажешь отцу — прокляну. Скажу, что ты меня ударила. Мне он поверит, я мать. А ты яйцо, курицу не учишь.
Лена поняла: война объявлена.
Через неделю бабушка пошла ва-банк.
Она собрала семейный совет. Выглядела она хуже обычного — на этот раз даже губы синим подкрасила (наверное, тенями).
— Дети мои... — начала она. — Я чувствую, конец близок. Вчера мне снился покойный муж. Звал меня.
Сергей всхлипнул.
— У меня есть последняя мечта. Я всю жизнь хотела увидеть море. Но не просто море... Я читала про клинику в Швейцарии. На берегу озера. Там... там воздух целебный. Может, он продлит мою жизнь хоть на месяц.
Она достала буклет.
— Стоимость курса — полтора миллиона рублей.
— Полтора миллиона?! — Ира схватилась за голову. — Валентина Захаровна, мы гараж продали, кредиты... У нас нет!
— Есть дача, — жестко сказала бабушка. — Ваша дача. Зачем она вам? Картошку сажать? А тут — жизнь матери.
Дача была единственным местом, где родители отдыхали душой. Папа строил её своими руками десять лет.
— Мам... дачу? — у Сергея задрожали губы.
— А что, жалко? — бабушка пустила слезу. — Доски гнилые дороже матери? Ну ладно... Умирать так умирать. Прямо здесь лягу и умру. На зло вам.
Сергей встал. Вид у него был решительный и обреченный.
— Я выставлю дачу на продажу.
Лена поняла, что нужно действовать. Видео с танцами она отцу показала, но бабушка выкрутилась: сказала, что у неё был «прилив адреналина перед смертью» и что Лена специально её травит, чтобы завладеть квартирой. Отец, как ни странно, поверил матери. «Старые люди — они как дети, Лена, надо быть снисходительнее».
Снисходительность стоила полтора миллиона.
Лена позвонила своему другу Стасу. Стас был актером местного драмтеатра, мастером перевоплощений, и сейчас сидел без работы.
— Стас, нужен твой талант. Роль — врач паллиативной медицины. Очень строгий. Очень православный. И очень честный.
— Сделаем, — хмыкнул Стас.
В субботу Лена пришла к родителям не одна.
С ней был высокий, худой мужчина в черном костюме и очках с толстой оправой. В руках он держал потертый саквояж.
— Кто это? — насторожилась бабушка, которая как раз лежала в кресле «Ямагучи», страдальчески морщась.
— Валентина Захаровна, знакомьтесь, — торжественно сказала Лена. — Это доктор Могильный. Аркадий Львович. Специалист высшей категории по уходу за... уходящими.
— Кем? — бабушка перестала стонать.
— Папа нашел деньги на Швейцарию, — соврала Лена. — Но туда берут только с полным анамнезом и после подготовки. Доктор Могильный подготовит вас к поездке. Он поживет здесь пару дней.
Стас поправил очки и посмотрел на бабушку взглядом инквизитора.
— Здравствуйте, раба божья Валентина. Вижу, плохи дела. Цвет лица землистый. Аура... рваная.
Он подошел и пощупал её пульс. Холодными пальцами.
— Так. Швейцария отменяется.
— Почему?! — взвизгнула бабушка.
— Не долетите. Сердце не выдержит перегрузок. Вам нужен покой и очищение. Здесь.
— Какое очищение?
Стас открыл саквояж. Достал оттуда огромную клизму, пачку каких-то сухих трав и черствую просвирку.
— Значит так. Протокол «Последний путь». С этого момента — полная изоляция. Телевизор выносим — это бесовское, оно душу мутит. Телефон забираем.
Он повернулся к Сергею.
— Шторы задернуть наглухо. Свет раздражает угасающий мозг. Питание: вода и сухари. Три раза в день. Никакого мяса, никакого вина — это яд для умирающего.
— Э-э-э... — протянул Сергей. — А не слишком строго?
— Вы хотите, чтобы она умерла в муках? — рявкнул «доктор». — Или чтобы ушла просветленной? Организм нужно очистить от шлаков. Клизма — два раза в день. Утром и вечером. Ведро объемом три литра. Я поставлю сам.
Валентина Захаровна вжалась в кресло.
— Я не дамся! Какая клизма?!
— Необходимая, — спокойно ответил Стас. — И самое главное. Духовное очищение. Валентина Захаровна, вы должны отказаться от земного. Прямо сейчас.
Он достал бланк.
— Это дарственная на вашу квартиру. Вы должны переписать её на приют для бездомных животных. Или на церковь. Чтобы уйти налегке. Родственникам оставлять нельзя — это грех корысти. Подписывайте.
— Что?! — бабушка вскочила с кресла. Очень резво. — Какую квартиру?! Это моя квартира!
— Вам она уже не понадобится, — мягко сказал Стас, надвигаясь на неё с клизмой. — Там, куда вы идете, квадратные метры не важны. Подписывайте, и начнем процедуры. Ложитесь на живот, приспустите панталоны...
Валентина Захаровна посмотрела на клизму. Посмотрела на сухари. На дарственную.
На лице Сергея было написано сомнение, но и благоговение перед авторитетом врача.
И тут бабушка приняла решение.
— Пошли вон! — заорала она басом.
— Кто? — не понял Стас.
— Все! Ты, шарлатан с клизмой! И ты, Лена! И ты, Сережа, идиот!
Она схватила тяжелую вазу со стола.
— Я передумала умирать! Ясно?! Не дождетесь! Квартиру им?! Хрен вам, а не квартиру!
Она швырнула вазу в «доктора». Стас профессионально увернулся.
— Валентина Захаровна, это агония! — закричал он. — Держите её, санитары!
— Я тебе дам агонию! — бабушка схватила швабру, стоявшую в углу (Ира мыла пол). — А ну пошли отсюда! Живо! Я здорова! Я всех вас переживу! Я еще замуж выйду!
Она гоняла «доктора» по всей квартире. Бегала быстро, дышала ровно, размахивала шваброй как ниндзя.
Сергей стоял, прижавшись к стене, и смотрел на мать.
Впервые за много лет он видел её такой. Не несчастной старушкой, а фурией.
— Мам... — прошептал он. — Так ты... не болеешь?
Валентина Захаровна остановилась, тяжело дыша. Поняла, что переиграла.
Но отступать было поздно.
— Болею! — рявкнула она. — Душой за вас болею, паразиты! Внимания мне мало! Любви! Вот и приходится... выкручиваться!
— Выкручиваться на полтора миллиона? — тихо спросил Сергей. — На мою дачу?
Он подошел к столу, взял буклет про Швейцарию и медленно порвал его.
— Спасибо, доктор, — сказал он Стасу. — Вы сотворили чудо. Мама исцелилась.
— Всегда рад, — поклонился Стас, пряча клизму. — С вас пять тысяч за вызов, как договаривались с Еленой.
Дачу не продали.
Валентина Захаровна теперь живет тихо.
После «визита доктора» Сергей изменился. Он перестал бежать по первому зову.
— Сережа, сердце колет! — звонит бабушка.
— Вызывай скорую, мам. Если госпитализируют — приеду. Если нет — извини, я на работе.
Кредит за кресло и ремонт Сергей выплачивает до сих пор. Но теперь, когда он приезжает к матери, он сам садится в это кресло.
— Хорошая вещь, — говорит он, закрывая глаза. — Расслабляет.
Бабушка злобно гремит кастрюлями на кухне. Она здорова, бодра и полна сил. Она теперь пишет мемуары «Как меня предали дети».
Говорят, получается бестселлер.
Лена иногда заезжает к ней. Привозит продукты (обычные, не деликатесы).
— Как здоровье, бабуль? — спрашивает она с улыбкой.
— Не дождешься! — фыркает Валентина Захаровна. — Доктора своего Могильного позовешь?
— Если понадобится — обязательно. Клизма у него всегда с собой.
Бабушка крестится и плюет через левое плечо.
И это значит, что жить она будет долго. И, возможно, даже счастливо. Но уже за свой счет.
А в вашей семье были такие «мнимые больные»? Как вы справлялись с манипуляциями пожилых родственников? Где грань между заботой и потаканием эгоизму? Пишите в комментариях!