— Ну конечно, я опять виновата! — голос Марьяны дрожал так убедительно, что можно было подумать, будто я только что отобрал у неё последний кусок хлеба, а не просто попросил убрать её вещи с моего дивана.
Я стоял посреди гостиной, глядя на разбросанные повсюду пакеты, косметику на журнальном столике и её туфли, небрежно брошенные у порога. Марьяна приехала «на пару дней» три недели назад. Впрочем, её «пара дней» всегда превращалась в бесконечность, наполненную вздохами, обидами и моей виной за всё на свете.
— Марьян, я просто хочу, чтобы ты убрала свои вещи. Мы же вроде договаривались, что это временно.
— Временно! — она всплеснула руками, и слёзы мгновенно заблестели на ресницах. Удивительный талант — плакать по команде. — Конечно, для тебя я просто обуза. Ты всегда был любимчиком, а я так, довесок.
Я глубоко вздохнул. Эта песня звучала в нашей семье с тех пор, как я себя помню. Марьяна всегда находила способ превратить любую ситуацию в доказательство того, что весь мир против неё.
Мы выросли в обычной семье. Мама работала на фабрике, отец был водителем. Денег особо не водилось, но голодными не были. И вот что забавно — родители никогда меня не выделяли. Более того, они всегда больше носились с сестрой: то ей нужны были новые туфли к празднику, то она «болела» перед контрольной, то у неё «депрессия» после расставания с очередным парнем.
Но Марьяна с детства умела так подать любую историю, что казалось, будто её обижали всю жизнь. Помню, ей было лет двенадцать, а мне пятнадцать. Мама купила нам обоим по куртке — одинаковой цены, просто разных цветов. Мне синюю, Марьяне бордовую. Так она рыдала три дня, что её никто не любит, потому что синий — это «крутой цвет», а бордовый — «для старух». Родители в итоге поменяли ей куртку на синюю. Я промолчал тогда. Как и всегда.
— Садись, поговорим спокойно, — предложил я, усаживаясь в кресло.
Марьяна демонстративно отвернулась, скрестив руки на груди.
— О чём говорить? Я и так всё поняла. Мне здесь не рады.
— Ты понимаешь, что у меня завтра гости придут? Коллеги из другого города. Мне нужна квартира.
— Ага, коллеги! — она резко обернулась. — А мне, значит, на улицу? У меня же с Димкой сейчас такой сложный период, я не могу к нему вернуться!
Димка — это её парень. Точнее, уже бывший, как я понял. Хотя со слов Марьяны, все её бывшие были или тиранами, или эгоистами, или изменниками. Удивительно, как ей так не везло постоянно. Хотя когда я однажды встретил одного из этих «монстров» — Василия, они просто мило беседовали в кафе. Он даже поинтересовался, как у неё дела, и выглядел совершенно нормальным человеком. Но Марьяна потом два часа объясняла мне, что он «притворяется», а на самом деле «разрушил её жизнь».
— Марьяна, давай по-честному. Ты можешь пожить у Гали. Или у мамы. Или снять комнату на пару недель, пока не помиришься с Димой. У тебя же деньги есть.
— Какие деньги?! — она вскочила с дивана. — Ты же знаешь, что мне еле хватает! А Димка до сих пор не вернул мои три тысячи, которые я ему в долг дала!
Я промолчал про то, что на прошлой неделе видел, как она покупала новую сумку, стоившую явно больше трёх тысяч. Бесполезно.
— Хорошо, — сказал я максимально спокойно. — Останься ещё на неделю. Но, пожалуйста, убери свои вещи хотя бы в угол, чтобы завтра квартира выглядела прилично.
Марьяна шмыгнула носом, и её лицо смягчилось.
— Спасибо, Петюнь. Ты всё-таки хороший. Не то что все остальные.
Так она всегда делала. Сначала устраивала сцену, потом получала своё, а после — вот эта благодарность со слезами. И вроде бы надо радоваться, что конфликт исчерпан, но внутри каждый раз оставалось ощущение, что меня просто развели.
На следующий день я вернулся с работы пораньше, чтобы успеть прибраться. Квартира встретила меня тишиной. Марьяны не было, но и её вещи остались на прежних местах — разбросанные, будто ураган прошёлся.
Я потратил два часа на то, чтобы собрать её барахло в пакеты и засунуть в кладовку. Когда пришли гости, квартира выглядела более-менее прилично.
— Ты один живёшь? — спросила Оксана, наш новый менеджер, оглядывая комнаты.
— Да, один, — соврал я. Не хотелось объяснять про сестру, которая «временно погостила» уже почти месяц.
Мы весело провели вечер, обсудили рабочие моменты. Около полуночи гости разошлись, и я уже собирался лечь спать, когда в дверь позвонили.
Марьяна стояла на пороге с красными глазами и размазанной тушью.
— Галька выгнала меня! Представляешь?! Сказала, что я слишком много ною! Я, блин, ною! А кто её полгода назад утешал, когда её бросили? Я! И вот благодарность!
Я пропустил её внутрь, закрыл дверь и молча пошёл на балкон. Мне нужно было подышать.
Марьяна увязалась следом.
— Петь, ты чего молчишь? Скажи хоть что-нибудь!
— А что говорить, Марьян? — я обернулся к ней. — Все вокруг плохие, а ты одна хорошая. Так?
Она замерла, глядя на меня непонимающе.
— Ты чего злой такой?
— Я не злой. Я просто устал, Марьяна. Устал от того, что ты каждый раз находишь виноватых в своих проблемах. И этим виноватым становится кто угодно, только не ты.
— Я?! — её голос взлетел на октаву выше. — То есть, по-твоему, это я во всём виновата?
— Да нет же! — я потёр лицо руками. — Я не про вину. Я про то, что ты не хочешь брать ответственность за свою жизнь. Тебе проще обвинить кого-то, чем признать, что, может, и ты где-то была не права.
Марьяна молчала. Впервые за много лет она просто стояла и молчала, глядя на меня широко раскрытыми глазами.
— Помню, как мама покупала нам велосипеды, — сказал я тише. — Мне и тебе одинаковые. Красный и зелёный. Ты выбрала зелёный. А через день устроила истерику, что хочешь красный, потому что он «красивее». Мама заставила меня отдать тебе мой. Я отдал, потому что не хотел скандала. Но ты же не стала счастливее, правда? Через неделю велосипед валялся во дворе, а ты уже хотела ролики.
— Мне было десять лет, Петь.
— Мне тоже было десять, когда я научился не ныть по каждому поводу. Не потому что я такой геройский. Просто понял, что если постоянно жаловаться, то жизнь становится только хуже. А ты почему-то решила, что нытьё — это способ получать то, что хочешь.
Марьяна опустилась на старый стул.
— Я правда такая? — спросила она тихо.
— Марьян, ты не плохая. Ты просто... застряла. В этой роли. Роли вечной жертвы. И да, иногда это работает — люди жалеют, помогают. Но потом они устают. Галька устала. Димка устал. Я устал.
Она сидела, уткнувшись взглядом в пол. Я ждал очередного взрыва, обвинений, слёз. Но они не последовали.
— Я просто не знаю, как по-другому, — наконец произнесла она. — Когда мне плохо, я хочу, чтобы кто-то пожалел. Это неправильно?
— Нет, не неправильно. Но есть разница между «мне нужна поддержка» и «все вокруг виноваты в моих бедах». Первое — нормально. Второе — токсично. И ты уже лет пять живёшь во втором режиме.
Марьяна подняла на меня глаза. В них не было привычного обвинения, только усталость.
— А как начать жить по-другому?
— Не знаю, — честно ответил я. — Может, начать с того, чтобы перестать искать виноватых. Димка не вернул денег? Да, неприятно. Но ты сама дала ему в долг, зная, что он не самый ответственный человек. Галька не хочет, чтобы ты у неё жила? Может, действительно стоит задуматься, почему. Я прошу тебя убрать вещи? Это не потому, что я плохой брат, а потому что я имею право на своё пространство.
Мы сидели в тишине. Где-то внизу лаяла собака, шумела машина.
— Ты правда меня выгонишь? — спросила Марьяна, и в этот раз в её голосе не было манипуляции. Просто вопрос.
— Нет, не выгоню. Но я хочу, чтобы ты начала искать своё жильё. Всерьёз. И чтобы мы договорились: ещё неделя — и ты переезжаешь. Хоть к Димке мириться, хоть комнату снимать. Но переезжаешь.
Она кивнула.
— Договорились.
Через четыре дня Марьяна съехала. Сняла комнату у какой-то тётки на окраине. Я помог ей с переездом, притащил коробки, собрал шкаф.
— Спасибо, — сказала она, когда мы закончили. — И прости, что я такая... сложная.
— Все мы сложные, — усмехнулся я. — Просто у каждого свои тараканы.
Она улыбнулась. Первый раз за месяц — по-настоящему.
Не скажу, что после этого разговора Марьяна волшебным образом изменилась. Нет, она всё ещё периодически звонила мне с жалобами на жизнь. Но теперь, когда я говорил: «Марьян, а ты сама что сделала, чтобы это исправить?», она не устраивала истерику, а задумывалась.
Маленькими шагами. Очень маленькими. Но это было что-то.